Тигры взвыли от бешенства и боли и страшным скачком бросились на неподвижную толпу. Однако люди, видимо, были готовы к этому и, вовремя отскочив, расступились правильным кругом, в центре которого оказались теперь их оба врага, уже несколько ослабленные первым залпом. И едва только тигры успели коснуться земли, как вторая туча камней снова осыпала их, исторгнув новый рев боли и ярости; в тот же миг, словно отвечая им, все подвижное кольцо людей, испуская дикий, исступленный, нечеловеческий вой, вдруг бросилось к центру и, прежде чем успели понять наши друзья все, что произошло перед их глазами, люди и звери слились в две бесформенные массы, катавшиеся по земле с ревом и воем вражды, боли и злобы.

Как дрались между собой эти смертельные враги, — уловить было невозможно, но звуки глухих, тяжелых ударов раздавались с неуклонной силой, а песок под ними все гуще и гуще окрашивался страшным багрянцем.

Прошли две-три томительные минуты и вот один из этих ужасных комьев живых существ стал как будто затихать, — еще минута, и от него мало-помалу, один за другим начали отделяться люди и, наконец, перед глазами наших друзей показалось полосатое, безжизненное тело тигра, а на нем, словно боясь еще выпустить своего смертельного врага, неподвижно лежали два человеческих трупа.

Увы, то была кровавая плата, которой человечество покупало на сегодня свое роковое первенство в природе.

Почти одновременно окончилась борьба и в другой группе и, конечно, с таким же успехом, но там, к счастью, оказалась убитой только одна молодая женщина.

Несколько минут окровавленные, израненные и утомленные победители стояли, тяжело дыша и молча глядя на результаты минувшей борьбы; но наконец все мало-помалу начали приходить в себя. Полное молчание, сменившее дикие вопли битвы, теперь, в свою очередь, было нарушено оживленным говором. Некоторые занялись убитыми, другие заботливо хлопотали о раненых, которые с поразительным терпением и мужеством переносили свои страдания. Все оживились, и из диких зверей, которыми были несколько минут тому назад, снова превратились в добрых, отзывчивых людей. Из леса были принесены какие-то плоды и обильным соком их промывали раны, к которым прикладывали потом листья неизвестных европейцам растений.

Наконец, большинство отправилось готовить для ночлега с таким трудом завоеванные пещеры, — к этим последним присоединились и наши друзья.

Однако все общество носило характер какой то сдержанности ввиду трех безмолвных героев, так неустрашимо принесших себя в жертву общему благу.

Когда, четверть часа спустя, дядя Карл вышел из пещеры, — убитых тигров уже не было. Тела юноши и девушки лежали рядом, а над ними, удрученный горем, стоял тот самый старик, который еще так недавно поверял ученому свои радужные надежды. Дядя Карл подошел к нему и молча остановился рядом.

— Этот человек и эта женщина, — сказал старик, обращаясь к профессору, — хотели быть мужем и женой… Это сын моего сына… Да, они любили друг друга, хотели быть мужем и женой, у них были бы дети, которые, может быть, приходили бы играть у меня перед глазами, и я давал бы им тогда плоды самые вкусные… Но тигры помешали этому. Да, теперь все это вместе с ними нужно зарыть в землю и никогда, никогда не увижу я их больше…

И в голосе его вдруг что то дрогнуло, а две крупные слезы, скатившись по щекам этого одинокого старика, упали на песок и смешались с кровью дорогих ему существ.

Дядя Карл не посмел долее нарушать своим присутствием этого последнего горестного прощания старика с близкими его сердцу умершими. Он тихо повернулся, чтобы уйти и тут только заметил, что и над третьим телом, лежавшим немного поодаль, в таком же безмолвном горе стояла маленькая девочка, которую крепко держала за руку жена их хозяина. Ее муж заметил профессора и, подойдя к нему, вполголоса проговорил:

— Это дочь этой убитой женщины… кроме матери, у девочки нет никого… теперь мы возьмем ее к себе, — пусть она будет нашей другой дочерью… Старик тоже будет жить недалеко от нас… Ну, а теперь пусть они останутся еще немного с теми, которых они любили…

Эта чуткая нежность дикаря до глубины души тронула Курца и он вместе с ним возвратился в пещеру, испытывая необычайное для себя волнение.

— Да, дети мои, — проговорил он, обращаясь к племянникам, — признаюсь вам, что я поражен и растроган силой духа этих людей! И если мы Цезарей и Александров Македонских считаем героями, потому что они совершали подвиги, потворствуя своему честолюбию, то кто же эти люди, эти безвестные герои, которые, словно предвосхитив евангельскую заповедь, с такою беззаветною любовью положили сегодня свои души «за други свои»!

Глава VII

В которой Иоганн приходит к заключению, что некоторые религии бывают небезопасны для человека в его положении