– По-настоящему умный – да. Вы же придумали такой картель…

– Картель? – перебил сыщика собеседник. – В каком смысле?

– Ну, это я так назвал ваше предприятие. А идею подал Бродский.

– Но картель – просто сговор на рынке. К моему детищу такое слово неприменимо, оно много больше, сложнее, – неожиданно обиделся Бачинский.

– Пустое. Сговор он и есть сговор, только в вашем случае воровской. Ну, теперь ответьте на мой вопрос. Кто вы в действительности?

Держатель пенсионной кассы кивнул в сторону выбитого окна:

– Вон того человека называли Князем. А на самом деле природный, настоящий князь – это я.

– Серьезно?

– Вполне. Позвольте представиться: князь Сергей Сергеевич Мамин.

Лицо сыщика приняло озадаченное выражение.

– Мамин? Что-то знакомое, но не могу вспомнить.

– Ну, Алексей Николаевич! Я ведь тоже вас изучил. Неужели Благово ничего обо мне не рассказывал?

– Ах вот оно что! – Коллежский советник даже вскочил со стула. – Ну конечно. Тысяча восемьсот семьдесят шестой год. Конезавод в деревне Чуварлей, а в действительности прибежище конокрадов[53]. Павел Афанасьевич чуть-чуть не успел вас схватить. И всегда говорил мне потом: увидишь где большой преступный замысел, знай – там может быть князь Мамин. Его выдаст масштаб, этот человек не станет мелочиться.

Лыков перевел дух и продолжил:

– Он подозревал вас во всех крупных мошенничествах.

– Каких, например? – заинтересовался арестованный.

– Хищения при снабжении Кавказской армии в войне с турками…

– Ну, лишь чуть-чуть. Я тогда еще не встал на ноги.

– …аферы при строительстве Закаспийской железной дороги, банкротство Русско-Персидского торгового общества, крах Николаевского хлебного банка… Ну? Что из этого ваше? Цехонинские солеварни – уж к гадалке не ходи, узнаваемый стиль!

Но Мамин лишь улыбнулся и не ответил на вопрос. Вместо этого он сказал:

– Когда ваш учитель умер, мне стало легче. Боязно, когда за тобой приглядывает такой ум.

Алексей Николаевич хотел напомнить мошеннику, что рано тот расслабился – ученик завершил дело учителя. Но это прозвучало бы как бахвальство, и он сменил тему:

– А насчет железнодорожных краж будете признаваться?

– Зачем? – удивился князь. – Чтобы вам жизнь облегчить? Увольте.

Лыков понял, что ничего не добьется, но попытался еще раз:

– Они же вас сдадут с потрохами.

– Кто? Лабзин с Бавастро? Тогда я тоже дам показания, генералы это хорошо понимают. Они будут молчать. Вот увидите: ни их не посадите, ни меня. Отдуваться за всех придется кассирам.

Лыков рассердился и сказал:

– Денег, что вы наворовали, вам все равно не видать. Три миллиона! Французское правительство заискивает перед русским, нам скоро вместе воевать против Германии. Французы выдадут ваши капиталы России. Зря вы столько лет трудились в поте лица. Такой картель создали, а получится, что батрачили на казну. Не обидно?

– И на старуху бывает проруха, – хладнокровно ответил Мамин. – В бюро вы найдете заграничный паспорт. Через неделю я бы уехал, вам просто повезло. Еще этот… летун из окна. Свои деньги профурсил, на мои стал зариться. Угрожал, задерживал мой отъезд. Всё помощники, черт бы их драл! Нету настоящих людей, нету. И потом…

Он бросил быстрый взгляд на Лыкова, перевел его на Азвестопуло:

– Вы меня так и не поняли. Ничего ведь не кончилось, господа сыщики. Вам еще следить и следить за газетами. Будете, как Благово, голову ломать: опять князь Мамин банкует или кто другой?

И больше не сказал ни слова.

Эпилог

Дело о кражах на московском железнодорожном узле дошло до суда в конце 1908 года. Девять его фигурантов были повешены, шестьдесят с лишним сели в тюрьму или отправились на каторгу. Но это все были мелкие сошки. Так, угодил на виселицу андроновский налетчик Седачев, который первым рассказал Лыкову про Тугарина Змея. Он попытался совершить побег из Таганской тюрьмы. Каким-то образом арестант сумел вынуть из стены своей камеры кирпич. Когда туда вошел надзиратель, Седачев оглушил его, вытащил в коридор и попытался сбросить за перила решетки. Но его опередил другой надзиратель, прострелив арестанту ногу. На допросе налетчик сделал важное признание. Неожиданное по своей человечности. Соседи по коридору, осужденные за убийство сиделицы казенной винной лавки, не виноваты, женщину убил он. А тех надо отпустить… Невинно пострадавших освободили. Седачева вторично судил военно-окружной суд и приговорил к смерти во второй раз.

Как и предсказывал Мамин, железнодорожные генералы избежали наказания. И Лабзин, и Бавастро отделались увольнением со службы. Дело даже не дошло до суда. Следователи поняли, что собранных улик недостаточно, и не стали выдвигать обвинения.

Сам князь до процесса не дожил. Он умер в камере, врачи констатировали инсульт. Но Лыков был убежден, что Мамина убрали как опасного свидетеля. Видимо, в сообщниках у него числились люди такого уровня, что их власть распространялась и на тюрьму. Имена заправил Мамин унес с собой в могилу. Кто-то в Москве и Петербурге облегченно вздохнул…