Читаем Утренний Конь полностью

Над синим лиманом плыл удушливый и невидимый чад сероводорода. Сгущалась жара, нестерпимая, как в африканской пустыне. Временами казалось: вблизи что-то горит, не то горько-соленые лиманские травы, не то развалины дач, над которыми кружилось горластое воронье.

Прежде чем приступить к делу, мы опустошили флягу с водой, затем разделись и приняли участие в сборе столь невиданного урожая.

Серебряные россыпи лежали под ногами. Бери сколько хочешь. Но не так-то все было просто. Через два часа кожа на наших руках покрылась малиновой сыпью. Глаза воспалились. Нудный крапивный зуд охватил ноги. На Феньку жалко было глядеть.

— Пусть отдохнет, — сказал я Федьке.

— Ты что, не знаешь ее? Так и вцепится в космы…

— Тогда пошлем за водой.

— А ведь дело! — согласился Федька и вдруг прохрипел: — Воды… Пить… Принеси, Фенька.

А пресная вода была далеко, за километр от нас, под горой.

Когда Фенька возвратилась с флягой, вся наша тара была наполнена солью. Небо над лиманом и сам лиман уже розовели. Вереницы добытчиков соли потянулись в город белесой береговой тропой.

Я шел и думал: вернусь домой, брошу корзину с солью к ногам матери, и мать, которая уже давно не улыбалась, улыбнется…

Но впереди самое трудное — дорога домой. Мы еле передвигали ноги. Я видел по крепко сжатым губам Федьки, что даже ему тяжело, а он был вдвое сильнее меня. А Фенькины щеки то и дело округлялись, словно она трубила в трубу. В ушах звенело. «Иди, иди, иди! — приказывал я самому себе. — Иди, не останавливайся!»

— Кажется, перебрали, — сказала Фенька.

— Помалкивай! — заворчал Федька.

«И вправду перебрали», — хотел заявить и я, но, увидев строгие Федькины глаза, промолчал и, собрав все силы, зашагал быстрее.

Но голова кружилась. «Соль в платочке, соль в мешочке, — ни с того ни с сего начало выстукиваться в голове, — соль в корзинке, соль в ботинке, соль в кармане, чемодане…» Я трижды сплюнул в левую сторону, но ритм песенки сделался еще назойливей.

— Отдохнем, — заговорщицки подмигнув мне, сказала Фенька.

Я с благодарностью поглядел на нее. Теперь я нисколько не жалел, что мы взяли Феньку с собой. Она оказалась ничуть не хуже мальчишки. И вдруг даже стала красивой. В ее серых чуть раскосых глазах, казалось, трепетали золотистые мотыльки.

Неожиданно впереди прогремел выстрел. Какая-то женщина дико вскрикнула:

— Ой, голубки, облава! Да что же это такое? Ведь разрешили…

Она выбросила содержимое своего мешка на землю и принялась топтать соль ногами.

Люди бросились кто куда: одни к развалинам дач, другие вбежали в лиман. Там они подняли над водой мешки с солью и замерли, сливаясь с вечерними сумерками.

Нам также надо было бежать, прятаться, спасать соль, но мы трое, как галчата разинув рты, остались одни на дороге. Прямо на нас, вся в пламени заката, летела тачанка. Ее возница, скуластый парень в матросской тельняшке, нещадно бил рыжую кобылу прикладом карабина и злобно на нас орал:

— Стой вы, лиманские гады, стой, говорю!..

Он остановил тачанку, спрыгнул на землю и приказал:

— Положь!

— Чего там положь? — спросил побледневший Федька.

— Ее, мамочку, соль. Приказано реквизировать…

— Дяденька, нет такого приказа! — не своим голосом закричала Фенька.

Но парень в тельняшке швырнул нашу добычу в кузов тачанки, в которой уже лежали другие мешки, вскочил на козлы и гикнул:

— А ну давай, тигра!

И тачанка понеслась. Мы побежали за ней, отчаянно крича, так, словно нам в спины вонзались ржавые вилы.

Тачанка скрылась за железнодорожной насыпью. Лишь на миг, уже где-то далеко-далеко, в последний раз прозвучал грохот ее колес, прозвучал… и все стихло на берегу Куяльницкого лимана.

Мы долго лежали на песчаной косе, без слов, без слез, без мыслей. Время словно остановилось. Была заря, прохладная, как сердцевина арбуза. Но мы не чувствовали ее прохлады. Зажглись первые звезды. Но мы не видели их сияния. От жалости к самим себе, жгучей, как укус змеи, разрывалось сердце.

Первой пришла в себя Фенька.

— И откуда только такие паразиты берутся? Жлоб он с деревянной мордой, — сказала она и разревелась.

Я поднялся, взял ее за руку, и мы все тронулись в обратный путь, домой.

По Лиманной улице мы выбрались на Николаевское шоссе. Там, напротив бывшего трактира «Синоп», лежала опрокинутая набок тачанка, а возле нее, на обочине мостовой, сидел под охраной милиционера наш знакомый в тельняшке. Нам показалось, что все это сон… Но толпа, собравшаяся у трактира, в свете тусклых уличных фонарей, глухо шумела. Слышались отдельные возгласы:

— Видать, ушлый, не первый день…

— Под матроса красился!

— На прошлой неделе он женщину колесами…

Сидевший на обочине мостовой вызывающе глядел на людей. Он был спокоен: по-видимому, кого-то ждал, но когда к нему подошли два матроса, вооруженные маузерами, он сник и весь сжался.

— Братки, братки, я же ваш, пролетар, братки, имейте же сожаление, — нищенски заскулил он, почему-то отчаянно мотая головой.

— Чья соль, разбирайся! — не слушая его, закричал один из матросов.