Читаем Утренний Конь полностью

Уже на подходе, — сказал Кока и сделал вид, что возвращает нам наши пайки. Но его пальцы, вцепившиеся в хлеб, не разжались.

— Триста тысяч, — объявил Алешка.

В глазах Коки вспыхнуло негодование.

— Есть в твоей душе бог или нет в твоей душе бога? — спросил он Алешку.

— Нет бога, — сказал Алешка.

— А раз нет, так вот вам сто тысяч, и с богом, — решительно определил свою цену Кока.

— За три фунта?

— В Одессу идет хлеб…

Наступило молчание. Мы вырвали наши пайки из цепких рук Коки и отошли в сторону.

— Если вам дадут больше, то провалиться мне здесь, вот на этом месте! — закричал Кока и тыльной стороной сапожной щетки начертил возле себя круг, место, куда он пожелал провалиться.

Мы отошли еще дальше.

— Придется отдать, — сказал Алешка, — купим один билет… А тот, кто пойдет, пусть возьмет глаза в руки и про все нам расскажет. Бросим жребий.

Счастливый жребий достался мне.

Итак, я лазутчик в Страну Цирковых Чудес, в страну, где гимнасты, как птицы, парят под куполом цирка, где рычат грозные звери, кувыркаются клоуны и пляшут на золотом ковре лилипутки-дюймовочки…

— После представления встретимся на углу, возле афишной цирковой тумбы, — сказал Санька.

— Есть на углу, возле афишной тумбы!

Гордясь оказанной мне честью, я взял у Коки сто тысяч рублей и помчался к билетной кассе. У ворот цирка меня остановил продавец ирисок — парень в рваном солдатском картузе.

— Вот сочные, молочные! — отчаянно завопил он.

Признаться, ириски были моей слабостью. Сунешь в рот сразу две штуки, и пусть на улице снег, пусть дождь, пусть чавкают под тобой мокрые дырявые башмаки, ириски, сфабрикованные из маляса — отходов сахара и прелой муки, — согревают, как солнце. Друзья — им нравились больше всего на свете плацинды с тыквой — смеялись надо мной.

— Вот сочные!.. — вновь завопил продавец.

Стараясь не глядеть на соблазнительный товар, я решительно от него отвернулся. Но моя рука сама собой опустилась в правый и единственный карман куртки.

Деньги исчезли. Мой рот превратился в огромную букву «О» и никак не мог закрыться. Перед глазами поплыл туман. В ушах заверещали кузнечики. Продавец ирисок, взглянув на мое лицо, искривленное отчаянием, из жалости сунул бесплатно в мой опустевший карман два черных квадратика. Но к ним я даже не прикоснулся. Что скажет Санька? Что скажет Алешка?

Я несколько раз прошелся от здания цирка до Дерибасовской улицы и назад и все искал потерянные деньги.

Над городом плыли перламутровые облака. Вечерело. В небе исчезли птицы, а я все шагал и шагал, пока не приблизился час открытия цирка. Тогда я принял решение — идти на таран. Но билетер с генеральскими бакенбардами встал крепостью на моем пути.

Загремел оркестр. Из глубины цирка донеслось ржание лошадей. Я живо представил себе арену, залитую ярким светом, услышал глухие голоса зрителей и увидел наездниц в балетных тапочках. Они как пестрые бабочки порхали с лошади на лошадь…

Я долго стоял на улице, жалкий и одинокий. Потом забрел в какой-то темный переулок и опустился на ступени овощной лавки.

В небе зажглись зеленые звезды: такие глаза, наверное, у женщины-гидры… Медленно пронеслось облако, похожее на летающего слона. Но вокруг, ни в небе, ни на земле, ничего не напоминало говорящего крокодила… Веки мои сомкнулись. И тут мне приснилось, будто я сам превратился в говорящего крокодила. Я сидел посреди арены, разевал клыкастую пасть и говорил «папа-мама», а слезы, совсем не крокодильи, лились из моих крокодильих глаз…

Проснувшись, я поспешил к цирку. Там, возле афишной тумбы, меня ждали друзья. Я сделал вид, что вышел из цирка вместе с толпой. Алешка и Санька бросились ко мне с распростертыми объятиями.

— Рассказывай! — сразу потребовали они.

— Я…

— Не якай, рассказывай про слона!

Я собрался было во всем им признаться, но, увидев их взволнованные лица, сказал:

— Слон ходил по проволоке под куполом цирка…

— Слон? Под куполом? На проволоке?

— Ух ты, так и ходил?

— Так и ходил… А проволока была, как ледокольный трос… — добавил я и, пораженный чудовищностью собственной выдумки, почувствовал, как по моему телу пошел холодок страха.

Но друзья, чьи простые мальчишеские души истосковались по цирковой арене, поверили мне.

— Вот так слонище! — воскликнул Санька и зажмурился от удовольствия.

Алешка сузил глаза и стал похож на китайца.

— Говори, говори, ничего не пропускай! — строго сказал он. — Что играл оркестр?

— Оркестр играл «Бежал бродяга с Сахалина»…

— А какого цвета слон?

— Слон белый…

— А как же он летал?

— На дирижабле, вокруг галерки.

— Ну и славный же слоник!

— Давай, Сашка, не останавливайся.

Нет, я и не думал останавливаться. Теперь я уже сам верил в слона, летающего на дирижабле…

Вторая глава моего рассказа была посвящена говорящему крокодилу. Он отвечал, сколько ему лет и где он родился, после чего укротитель развел в его пасти костер и приготовил на огне шашлык из баранины.

Друзья слушали меня затаив дыхание. Алешка даже пустил слюну, как какой-нибудь шестилетний мальчишка.