Наверное, попытка насилия над «духом живым», над душой, над самым сокровенным — над последней волей. Существуют условия, которые нельзя ставить человеку, не рискуя поранить в нем истинно человеческое. Есть вопросы изначально суверенные, которые надо решать лишь наедине с собой. К ним, видимо, относится и завещание — его суть и его тайна.

И Киселев отказался от мысли о переезде, остался на старом месте…

Но его жилище, хоть неказисто, открыто всем, кто хочет читать, думать, общаться. И городская интеллигенция любит этот дом, сырой и тесный…

Киселев, отказывая себе во всем, порой действительно не обедая, ходит ежедневно в местный книжный магазин, где его чтут как книголюба, возвращается домой с покупкой, и нет в эту минуту человека его счастливей.

Если книга открыла ему что-то новое и интересное, он пишет автору, тот через несколько дней распечатывает конверт, достает листки бумаги, испещренные изящным старинным почерком, чувствует, что его поняли, полюбили, и — тоже счастлив…

…Я рассказал о некоторых читателях.

Перед читателями я чувствую себя в неоплатном долгу: моя писательская судьба в одном отношении сложилась счастливо — я получил за последние годы больше десяти тысяч писем и… не на все ответил. Отсюда и чувство неоплатного долга. Ведь все эти письма помогали мне жить и работать. Но мне захотелось рассказать о читателе не только потому, что он понимал и помогал. Мне самому хочется его лучше понять…

Кто же он — читатель сегодняшний, старый и юный, умудренный жизнью и лишь начинающий жить? Попытка дать им собирательный портрет была бы и малоосуществимой по причине неисследованности всего богатства его духовной жизни, и, видимо, нескромной с моей стороны.

Написанное мною не более чем эскизы, наброски к портрету — штрихи.

И все же одна особенность сегодняшнего читателя заслуживает того, чтобы быть отмеченной как, может быть, наиважнейшая: в век победоносного могущества техники и науки он ощутил с беспримерной силой ценность моральных основ жизни, красоту человечности.

Сегодняшний читатель — духовно богатая, нравственно содержательная и социально активная личность.

Гражданин Щеколдин

Несколько лет назад, весной, позвонила мне незнакомая женщина и, назвав себя: «Эмма Сазонова из Керчи», сообщила, что волнует ее загадочная и горестная судьба замечательной библиотеки Воронцовского музея в Алупке.

Вот в чем заключалась, как я понял из быстрого и взволнованного рассказа Эммы Сазоновой, суть дела. До войны библиотека Воронцовского дворца-музея располагала уникальным, из 30 тысяч томов, собранием изданий на русском, французском и английском языках. Основу ее составляли книги XVIII — начала XIX веков, но были и совершенно редкостные вещи — XVII, XVI и даже XIV столетий. Например, Остромирово Евангелие и рукописное жизнеописание московских князей… Находились в библиотеке и так называемые «опильоны» — материалы суда над Людовиком XVI, выпущенные когда-то в Париже. Этого издания не было — да нет и сейчас — больше ни в одной советской библиотеке, даже во Франции оно настолько малодоступно, что до войны историки ездили из Парижа в Алупку, чтобы там, в Воронцовском музее, работать.

Эмма Сазонова от взволнованности и от того душевного напряжения, которого требует длительный телефонный разговор с незнакомым человеком, то и дело теряла голос и, опасаясь, что я, возможно, на расслышал самого существенного в эту минуту, повторяла почти судорожно: «Остромирово Евангелие… из Франции в Крым… Переписка князя Курбского с Иваном Грозным… Миллионная ценность… миллионная!»

В войну усилиями директора Воронцовского музея Степана Григорьевича Щеколдина в захваченном фашистами Крыму удалось сохранить это сокровище. Оно не утратило ни одного редкого издания, но затем и библиотеку, и самого Щеколдина ожидали тяжкие испытания. «Рассказывать об этом долго, — говорила Эмма Сазонова, — почитайте стихи Риммы Казаковой о Щеколдине — „Елки зеленые“, страница 51, издательство „Молодая гвардия“, 1968 год. Да! Сопоставьте их с журнальной публикацией в „Москве“ до выхода „Елок зеленых“. Я имею в виду журнал „Москва“. Вы меня поняли? Теперь сосредоточьтесь, пожалуйста, на том, что вы услышите. Щеколдин искал-искал эту библиотеку и нашел ее, он нашел ее в Москве, в разборно-обменном фонде одного института, запишите адрес: Большой Черкасский переулок… Там она лежит под лестницей и на лестнице уже двадцать нить лет. Уникальные издания лежат, как поленья. Воронцовский музей после войны был закрыт, потом открыт опять, а они лежат в Большом Черкасском переулке, лежат от пола до потолка. Щеколдин борется сейчас за то, чтобы их вернули в Алупку. Помогите же ему, он старик, пенсионер, ведь это же книги, духовные сокровища… — И она опять пошла, побежала вниз по лестнице столетий: — XVIII, XVII, XVI… XIV века! — чувствовалось, что она не в первый раз рассказывает об этом и бывало, что и не дослушивали ее до конца. — Да! Чуть не забыла — о Щеколдине писали Леонид Соболев и Илья Вергасов, почитайте непременно… Ой! Что я еще хотела вам сообщить?..»