Читаем Урок полностью

А в споре о Бальзаке и Стендале «победил» Лехель. Когда-то много лет назад, Киселев — он гораздо старше — научил Лехеля читать и любить классику; сегодня ученик побудил учителя перечитать Стендаля, и, перечитав, Киселев согласился с доводами Лехеля и даже сам написал небольшую работу об авторе «Красного и черного».

Конечно, не все его в Томашполе понимают, — некоторые видят в Киселеве чудака, городского сумасшедшего. «Пообедать не пообедает, — говорят они о нем, — а книгу купит». В небольшом городе человек, подобный Киселеву, фигура заметная, даже экзотическая, и относятся к нему не одинаково: кто-то видит лишь хорошее, большое, кто-то — забавное, мелочное. Немало людей высоко ценят его работу «сеятеля» и воспитателя, но кому-то кажется, что он попросту тешит самолюбие, переписывается с известными писателями, чтобы гордиться их ответами и автографами, стать самому живописной достопримечательностью.

Город видит его как бы в два ока: первое — серьезное, доброе; второе — менее доброе и потому ироничное. И насильно это око второе не закроешь, и с легкостью ему не докажешь, что видит оно то, чего нет в действительности. Ведь бескорыстие нередко совместимо с утехами самолюбия, а высокое порой соседствует с забавным в одной жизни, в одной судьбе, — поэтому и может второе око при желании насытиться. Оно видит то, что в действительности существует, и в то же время оно видит не видя, потому что безразлично к тому, что составляет не отдельные черты и черточки, а самый смысл человеческой жизни.

Пенсия у Киселева скромная — сорок восемь рублей, потому что всю жизнь получал он небольшую зарплату — рублей семьдесят — восемьдесят. И живет он тесно: одна комната и крохотная кухня — и десять тысяч томов. Но о себе думает мало, его заботит библиотека — весной он выносит книги на улицу, чтобы не отсырели, погрелись на солнце, зимой все время их переносит то от печки, то к печке.

Ради нее, библиотеки, и пошел он в жилищный отдел исполкома; там его выслушали и, казалось, поняли, он оставил заявление и стал ожидать решения вопроса и переезда.

Он жил теперь надеждой на получение современного, небольшого, в меру комфортабельного жилища и даже строил в уме планы размещения библиотеки в спальне-кабинете и холле-коридоре и устройства домашнего читального зала — можно на кухне.

Но осуществиться этому было не суждено, быть может, по собственной его вине: не нашел он в себе силы для одного юридического решения. В исполкоме его попросили написать завещание. Он должен был завещать библиотеку городу, и это условие его обидело.

Даже не обидело, а опечалило.

И не потому опечалило, что напомнило не совсем тактично: мол, не о земном уже, как говорили в старину, думать пора. Киселев понимал: если умирают даже писатели, то его, читателя, это не минует. Когда ночами все чаще болело сердце, он думал об уходе все безбоязненней, и возвышенней, и строже. Он оставлял в мире нечто бесценное: эти тома… этих людей… Нет, не напоминание и неизбежности ухода его задело.

И не потому опечалило его условие о завещании, что надо было что-то тяжко перерешать. Городу и осталась бы библиотека, наверное… Жена его во время войны — ей сообщили, что он убит, — вышла замуж, а дочь в один из безумных дней, когда вся Одесса устремилась к морю и в море, чтобы уйти от фашистов (они жили в Одессе), — дочь потерялась, исчезла.

Когда он вернулся, воскрес из мертвых, ни жены не было, ни дочери. Он искал, писал письма, но на эти ответа не было…

Что же его опечалило, ранило?

Может быть, то, что дали ему четко понять: дорог не он сам, а его библиотека. И хотя именно в ней вся его жизнь и именно она — единственное его сокровище, обидно было чувствовать, что не библиотека при нем, а он при библиотеке, как бы ее живой стеллаж.

А может быть, опечалило совсем не это, а дух ярмарки, чуждый духовным отношениям, о которых мечтал он всю жизнь: и с людьми, и с городом, и с миром. Даже явилась мысль, недостойная, несправедливая: не была ли напрасной вся его жизнь, если на излете ее поставили ему это условие?

В те дни обиды и печали получил он письмо от одного молодого врача из винницкой больницы имени Пирогова, тоже страстного книголюба, к тому же сочиняющего стихи. Украинский язык, на котором письмо написано, сохранил в обыденной речи возвышенную поэтичность, не кажущуюся архаичной.

Если перевести дословно, ничего не заземляя, как это иногда любят делать сегодня, одну строку из письма винницкого врача-книголюба, она зазвучит несколько старинно:

Письмо это вернуло Киселеву веру в себя и в жизнь, но все же боль окончательно не унялась.

Что же вызвало эту боль, что его ранило?