Читаем Ураган полностью

– И о том и о другом. Я здесь отчасти потому, что верю – у нашей империи есть миссия. Западные державы многие сотни лет выжимали из Востока все соки. Они начисто выгребали из Азии и Африки всё, что только есть: золото, драгоценные камни, дерево, нефть – всё то, что принадлежит не им, белым, а людям с другим цветом кожи, будь то красной, желтой, коричневой или черной. И если я могу сделать хоть что-то, чтобы их остановить, пусть и будучи крошечным винтиком ужасной, жестокой машины, я это должен делать. А теперь я хочу ответить на ваш вопрос. Своим пребыванием здесь я служу Богу. Вы сбежали от мира и общества. С моей точки зрения, это поступок эгоиста. Вокруг вас творится история, а вы что? Подметаете пол в храме? А что, если нахлынет война приливной волной и смоет вас? Знаете, в чем разница между мной и вами? Я бросился в воду сам, а вы стоите и ждете, пока она не скроет вас с головой.

– Какие громкие слова, – фыркает Юлиан. – То есть вы считаете, что Японская империя – это страна-освободительница? Да чем вы отличаетесь от британцев или французов? У меня есть коротковолновый приемник. Зверства японской армии уже входят в поговорку. Думаете, мы тут не знаем, что случилось в Китае четыре года назад?

Намек на Нанкинскую резню выбивает Итиро из колеи.

– Я тогда еще не служил в армии. Не сомневаюсь, в Китае было много перегибов, но не исключено, что многое из того, что сообщали журналисты, сильно преувеличено.

Тадаси тяжело вздыхает и качает головой, тем самым изумляя друга до глубины души:

– Это вовсе не преувеличения, Итиро. Мы это с тобой прекрасно знаем. Это признал потом даже Мацуи[22].

Ну да, конечно. В конце концов, сколько можно притворяться и заниматься самообманом? Если армии плевать на своих солдат, она кидает их на вражеские укрепления, заваливая огневые точки противника мясом, с какой стати ей обращаться лучше с покоренным населением? Итиро во все глаза смотрит на друга, который отошел от них на несколько шагов и, встав к ним спиной, любуется долиной, залитой лунным светом.

Итиро понимает: его будущее туманно, однако при этом воспоминания о прожитой жизни становятся ярче и красочней, сверкая, словно грани бриллианта. Со времен студенчества, кажется, минула целая вечность. Они, как и многие студенты-первогодки, после первого дня занятий направились в идзакая[23]. Сётю[24] ему не понравилась, но он всё же продолжил пить, после того как Тадаси сказал, что после третьей чарки вся выпивка становится похожей на вкус. Они в голос пели дифирамбы Декарту, Канту, Шопенгауэру и многим другим философам. Итиро и Тадаси быстро прониклись друг к другу – они оба были родом из Кансая и говорили на одном диалекте.

Остаток вечера, как и последующие три года, пролетел совершенно незаметно. Быстро, слишком быстро.

Он поворачивается к Юлиану:

– И чего же вы от нас хотите? Желаете, чтобы мы сложили оружие? Заявить, что мы больше не готовы воевать? Да нас можно расстрелять за один разговор с вами на эту тему.

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – соглашается Юлиан. – Не мне давать вам советы. Погодите немного, я скоро приду.

Он поднимается по ступенькам и скрывается в храме. Монах отсутствует всего несколько минут. Он возвращается с чарками из обожженной глины и большим кувшином, который поднимает, чтобы путники могли понюхать резко пахнущую жидкость, находящуюся внутри.

– Самогон из пальмового сока, – поясняет он. – Ко мне тут человек один заходит раз в неделю. Добрая душа, не забывает старика. И батарейки мне приносит, и выпивку, ну и всё остальное.

Они засиживаются допоздна. Алкоголь помогает им развеяться, и вскоре они забывают о дурном расположении духа. Теперь они хохочут и даже начинают распевать бирманские песенки, которым их учит монах. В какой-то момент Юлиан принимается рассказывать им совершенно невероятную историю, приключившуюся с ним в юности и определившую всю его дальнейшую судьбу.

Когда они сильно за полночь возвращаются в окутанный мраком храм, статуя Будды кажется Итиро еще величественней прежнего, словно она впитала в себя окружающую тьму. Итиро ложится на матрас, гадая, отчего ему так сложно быть таким, какой он на самом деле. Зачем он с такой страстью кидается защищать агрессию своей страны перед этим удивительным человеком, о встрече с которым они не могли даже подумать. Итиро всегда считал, что у него стойкий иммунитет к стадному чувству, вынуждающему человеку сказать: «Права она или нет, но это моя родина», однако не он, а Тадаси, тихий молчун Тадаси, не дрогнул и произнес слова горькой правды о том, что натворила Япония.

* * *

Он посыпается на рассвете, когда свет нового дня еще только робко начинает проникать сквозь высокие стрельчатые окна. Итиро чувствует усталость, всё тело ноет. Тадаси всё еще спит. Юлиана нигде нет.

Умывшись, Итиро выходит из храма.