Вот такие дискуссии (интересно, есть ли такие в Совете стратегической безопасности?) вспыхивали в нашей палате вперемешку, конечно, с похабелью матерных анекдотов и стонами тех, у кого кончалось действие обезболивающих лекарств. Но я не принимал участия ни в обсуждениях этой войны, ни в обмене анекдотами. Сначала, в первые дни, когда с высокой температурой я метался по своей койке, в памяти всё всплывали слова Закоева о том, что в этой войне погибнут сорок миллионов человек, и я, потея от страха, боялся даже думать, что мой Игорек окажется среди них. Неужели мы шарахнем по Европе атомной бомбой? Или они по нам?

Потом, когда температура спала, я и так, и этак крутил в голове реплику Тимура «Он был у меня две недели назад, очень такой загорелый! Получил бабки и сказал, что работает ботаником в заповеднике на Галапагосских островах». Но при этом Тимур тут же перевел разговор на пролетавший мимо «Mazerati», а потом даже на прямой вопрос о расписке нашел, как отвертеться. Вот и выходит, что Закоев пытается скрыть от меня гибель сына и заодно зажилить мой гонорар. Не зря, сдав меня в госпиталь, он убедил Акимова тут же, срочно отчалить сначала в 2014 год, а потом в 2034-й, монтировать из кинохроники фильм для генерала Сафонова. И они просто растворились в воздухе за окнами нашей палаты, словно их и не было, никто не обратил на это никакого внимания! Вот покатил какой-то там танк по дороге к понтонной переправе через речку Супой (мост-то взорван) и исчез в пыли и дизельной гари. Ну, мало ли за войну у нас танков исчезло?

Когда выяснилось, что ногу не ампутируют и рана начала затягиваться, я стал занимать себя чисто механической деятельностью – помогал медсестрам ухаживать за соседями по палате, раздавал лекарства, кормил безруких, массировал им спины от пролежней и даже выносил «утки». А про себя думал: если я найду тут сына – дальше что? Как мне вернуться с ним в 2014-й?

6

Но, конечно, полностью выключиться из госпитальных дискуссий мне не удавалось. Во-первых, оказалось, что все – и раненые, и медперсонал – слышали меня по фронтовому радио «Вперед, за Родину», а во-вторых, очень скоро кто-то вспомнил, что читал мои книги и видел фильмы по моим сценариям. Поэтому, когда днем в палате шли политические дискуссии, я, ссылаясь на свои волонтерско-санитарные обязанности, еще мог ускользнуть от этих бессмысленных разглагольствований, но по вечерам, когда темнело…

Электричества у нас в палате не было. Как я уже писал, укропы, отступая, в первую очередь взрывали все электростанции. Конечно, у госпиталя был свой походный генератор «TSS-Diesel» мощностью 16 кВт, созданный специально для ВС России. Но он работал на солярке, а поскольку этой солярки было в обрез, то электричество давали только на первый этаж в операционную, перевязочную и в кабинет начальника госпиталя полковника медслужбы Коногорова.

Посему по вечерам, когда ни читать, ни смотреть телевизор было невозможно, а в открытые окна нашей палаты уже потягивало первой сентябрьской прохладой и канонада на западе, в Борисполе или в Киеве, становилась потише, острые политические дискуссии плавно перетекали в мужские откровения. И тут мне уже было не отвертеться, народ требовал любовных историй и баек, и, дабы не опускать эти откровения ниже пояса, я для затравки должен был рассказать что-то романтическое. Но не рассказывать же им об Алене, которая прилетала ко мне из Будущего, они меня на смех поднимут. Лежа в своей койке, я сказал:

– Ладно, слушайте. Тогда мне было двадцать пять. То есть взрослый я был, не мальчик. Поэтому в историю, которую я вам расскажу, вы не поверите. Но я все равно расскажу, а дальше – ваше дело. Было так. Я учился в Москве, в Институте кинематографии и жил в студенческом общежитии в Городке Моссовета, что чуть севернее ВДНХ. В ту пору это была веселая и лихая общага. Теперь издали кажется даже неправдоподобным, что по ее коридорам и лестницам бегали в домашних халатиках нынешние знаменитые кинозвезды и дивы нашего телеэкрана. А на общих кухнях сочиняли практически из ничего какие-то немыслимые блюда нынешние мэтры кинематографа. И каждую пятницу Витя N., будущий лауреат Каннского фестиваля, обегал все комнаты на всех этажах с просьбой «дать сколько-нибудь», чтобы на следующее утро, в субботу, мы на эти деньги отправились в «Арагви» на хаш. Где Лева Репин, сломавший накануне ногу, сочинил однажды такие стихи:

Я вышел в ночь. Стою на костылях.

Шумит «Арагви» предо мною…