Неожиданный рев двигателя и хруст ломаемых над головами веток заставил нас взглянуть вверх. Это, срезая дубовые и сосновые кроны, совершенно немыслимым образом спускался с неба на землю старый Т-34. Но метрах в десяти над землей он завис в воздухе с дулом, направленным на поляну, и громкий, усиленный мегафоном голос приказал:

– Бросай оружие! Всем лежать! Ни с места!

Я узнал голос Сереги Акимова, а он продолжал:

– Развязать пленного, или стреляю без предупреждения! Повторяю один раз…

Шокированный висящим в воздухе танком, Чурпак, тряся оселедцем, быстро сбросил петлю с моей шеи и финским ножом разрезал пластырь, связывающий мои руки. Я взглянул на танк, который стал не спеша снижаться. Когда его гусеницы зависли в полуметре от земли, голос Акимова приказал:

– Антон, на броню! Быстро!

Но быстро я не мог – левая нога уже горела и пекла до паха, и я, превозмогая боль, медленно заковылял к танку.

Тут кто-то из лежащих ничком юных петлюровцев украдкой подтянул к себе брошенный автомат и…

Танковый выстрел оглушил всю поляну, подрезанный снарядом дуб стал крениться и падать, а люк на танковой башне откинулся, из него высунулась фигура Тимура Закоева.

– Антон, быстрей! – закричал он мне. – Бегом!

Невзирая на боль в ноге, я уже бегом подскочил к танку, вскочил на гусеницу и чудом влез на броню.

– Всё! – закричал Тимур куда-то вниз, в башню. – Давай! Вира!

Ветки падающего дуба хлестали меня по лицу, но танковая броня уже возносила вверх, и автоматные очереди пришедших в себя юных петлюровцев бесполезно рикошетили от гусениц и танковой брони днища Т-34.

4

Копая по очереди одной шанцевой лопатой жирный украинский чернозем, мы легко выкопали узкую и неглубокую могилу, положили в нее Сашу Кириллова (вороны-курвы уже поработали над его лицом и ранами, не хочу терзать вас подробностями). Мы засыпали Сашино тело тем же черноземом и поставили деревянный, из двух дубовых веток, крест. Молитвы за упокой никто из нас не знал, мы просто постояли молча с минуту, сказали: «Пусть земля будет пухом!» – и ушли к нашему танку и к ручью, впадающему в Рудку.

– Такие часы ты отдал! – укорил меня Закоев, когда мы сели на песчаном берегу Рудки, где Акимов стал разводить костер. – Они только с виду «Командирские», а в натуре – I-watch-19 от «Эппл»! Сорок штук стоят! В них навигация, радиомаяк и еще куча приложений. По этому маяку мы тебя и нашли.

Армейская форма времен Второй мировой войны – китель с погонами майора, брюки-галифе и хромовые сапоги сидели на нем как сшитые на заказ, а вот форма б/у на Акимове пузырилась, как с мосфильмовского склада.

– А танк? – спросил я. – Почему вы в танке?

– Потому что до ВГИКа я в армии служил танкистом, – сказал Акимов, раздувая занявшийся костер.

– Танк мосфильмовский, студийный, – добавил Закоев. – Я ж тебе говорил – прилететь от нас в две тысячи двадцать четвертый можно, но вернуться…

– Поэтому мы сначала слетали в две тысячи четырнадцатый и стырили этот танк, – сказал Акимов. – Не узнаешь? Он у Назарова в «Привидение “Тигр”» снимался.

– Но стырить танк было труднее, чем музейную «Волгу», – гордо заметил Закоев.

– Ладно, не хвастай, герой, – усмехнулся Акимов. – Ты же не за танком туда летал, а бабки вытащить из «Пальма-банка»…

Он зачерпнул котелком воду из ручья, высыпал в котелок три пакета сухого куриного супа и поставил его над костром. Потом повернулся ко мне:

– Показывай ногу.

Я, кривясь от боли, отлепил пластырь с ноги, которая уже посинела и вздулась. Открывшаяся рана выглядела ужасно – черно-бурая, с каплями белого гноя.

– Н-да… – протянул Акимов. – Хреново… Антибиотик нужен. Иначе…

– Нужно в больницу, – сказал Закоев. – Но в нашу нельзя, его снова вытолкнет из нашего времени.

– Значит, летим в наше время, в две тысячи четырнадцатый, – решил Акимов.

– Никуда мы не летим, – сказал я.

Оба уставились на меня, ожидая продолжения. И я объяснил:

– Во-первых, если вы доставите меня в больницу две тысячи четырнадцатого года, там тут же вызовут полицию – откуда стреляная рана? Менты по компьютерной базе сразу выяснят, что мы сбежали из СИЗО, и переведут меня в тюремную больницу…

– А там ты точно коньки отбросишь, – закончил за меня Акимов и почему-то тут же ушел в лес, держа в руке финский нож и высматривая что-то среди дубов и сосен.

– Это было «во-первых», – сказал мне Закоев, проводив его глазами. – А во-вторых?

– Во-вторых, ты сказал, что мой сын был у тебя и получил деньги. Но мне кажется, что ты темнишь…

– Я?! – как-то чрезмерно изумился он. – Ты мне не веришь?

– А где расписка? А? Чтобы ты дал кому-то сорок тысяч долларов без расписки? Да я в жизни не поверю!

– Но ты умер! Я же не знал, что ты явишься!

– Тимур, Игорь ушел на войну добровольцем и пропал. И я пошел на фронтовое радио, уже полгода веду репортажи с передовой, чтобы он услышал мой голос и отозвался. А он не отзывается. Я не могу выйти из этого времени, пока не найду его. Понимаешь?

– Или сдохнешь, – сказал Закоев.

– Или сдохну… – согласился я.

Он снял с костра котелок с закипевшим супом и оглянулся на лес, куда ушел Акимов. Но Акимова не было видно, и Закоев сказал: