«Доктор Князев» ― было написано на медной дощечке. И меня вдруг потянуло в этот дом, захотелось увидеть этого восторженного мальчика, теперь уже, наверное, студента. Я позвонила. Дверь распахнулась. На пороге стоял Володя:

― Рая! ― радостно завопил он. ― Как хорошо ты сделала! Папа! Мама! Рая пришла! ― и, крепко схватив за руку, потащил в гостиную.

Посреди комнаты незакрытые чемоданы пузырились вещами.

― Извините, я на минутку, я вижу, у вас сборы.

― Ничего, не беспокойтесь, ― сказала мама, ― мы уезжаем в Боровое сегодня, а Володя завтра. Он нас проводит, а вы покамест отдохнете.

― Что-то вид ваш, сударыня, мне не нравится. Дайте-ка доктору пощупать ваш пульс!

Чужое и как будто незаслуженное тепло сделало меня безвольной и податливой.

― Немедленно ложитесь на диван, я сейчас принесу лекарство!

Я покорно легла, выпила горькую настойку, что отец принес в мензурке, и закрыла глаза. Сквозь гулкую пелену слышался голос Володиной мамы, уговаривавшей меня не стесняться и хорошенько отдохнуть ― с чисто женской проницательностью она, видно, угадала, в чем моя болезнь.

Вскоре они уехали. Кровотечение усилилось; я пожалела, что не проделала нужных процедур у Ирины ― пришлось заняться этим в чужой квартире. К счастью, в доме была ванная комната. Выпила стакан остывшего чая, что поставил на столик у дивана Володя, съела приложенный к чаю бутерброд. И провалилась в сон.

Когда открыла глаза, у моего изголовья сидел Володя:

― С тобой, Рая, что-то случилось? ― спросил он.

― Да, ― ответила я. ― Но если можно, давай об этом потом?

― Конечно, конечно, лежи, отдыхай.

Мне не хотелось ни двигаться, ни говорить, в голове не было ни мыслей, ни воспоминаний. Полная пустота. Володя ходил возле дивана, присаживался рядом, предлагая что-то почитать, но я на все лишь отрицательно качала головой. Наступил вечер. Володя зажег лампу, но, увидев, как я испуганно закрыла глаза, сказал:

― Тебе неприятен свет, так я его выключу.

И комната погрузилась во мрак. Он тихо посидел рядом, я сделала вид, что заснула, и он ушел в комнату родителей. Полоса света из-под двери долго говорила мне, что Володя не спит. Изредка я слышала тихий скрип и понимала, что он приоткрывает дверь и прислушивается ― сплю ли я. Утром сделала попытку подняться с постели, но слабость была так велика, что, несмотря на угрызения совести, осталась лежать. Володя заметил мои усилия, молча принес чай, булочки и, как тяжело больную, накормил в постели.

― Прошу тебя, полежи спокойно одна, ― сказал он. ― Я скоро приду.

Я кивнула и, вероятно, снова провалилась в сон. Когда открыла глаза, солнце, ярким светом заливавшее комнату, ушло. Вошел Володя с подносом, уставленным тарелками.

― Обед готов, ― весело сказал он и заставил меня съесть все, что принес. Я покорилась. Состояние прострации, апатия подавляли чувства тревоги и стыда ― мне было совестно перед Володей, но перебороть себя я не могла.

Лишь на третий день вспомнила:

― Володя, ведь ты должен был уехать на курорт?

― Ну и что? ― засмеялся он. ― Я еще вчера сдал билет!

― Как, ты из-за меня не уехал?

― А как я мог уехать и оставить тебя, больную?

Я вскочила:

― Боже мой! Что я наделала! Прости меня, Володя!

― Пустяки, ― отмахнулся он, ― я еду в Боровое не по путевке и в любом случае не опоздаю. Лучше расскажи, что же с тобой приключилось?

И я рассказала... Володя слушал с таким вниманием и волнением, которых мне не забыть никогда.

Я успокоила его, убедила, что пришла в себя и теперь совсем здорова, и заторопилась к Алеше, сообразив, что он, наверное, уже разыскивает меня по всему городу. Володя согласился с этим и, снабдив деньгами, проводил до нужного мне трамвая[12].

Жизнь продолжается

От брата я получила серьезный нагоняй. Оказалось, в тот же день, когда меня выпустили, он был у следователя. Сначала ждал у себя дома, потом съездил к Ирине, звонил дежурному по городу, но, слава богу, в тот день с молодыми девушками несчастных случаев не было. Ринулся в Бирюлево и, скрыв от родителей беспокойство, уверил их, что я в командировке.

Я не защищалась, признавала упреки заслуженными, а свое поведение недостойным.

Вернуться в Пушкино, в опечатанную комнату, я не решалась. Туда отправился Алексей с марками для «подматрасного» дела. Вернулся с печальными и противными фактами: в моей комнате поселился Вознович, а все мои вещи выкинул на чердак. Антикварную вазу, которую я так любила, и постель забрала Лиза, моя помощница, ― она передала, что дело сразу же оклеила и чтоб я ни о чем не беспокоилась. Алеша убедил меня пожить пока у него, утрясти сперва с работой, а потом уже перебираться в Бирюлево.

Неожиданно уполномоченный губсуда принял меня по-отечески, хотя и пожурил «за отсутствие бдительности»; выразил надежду, что я извлеку из этого случая надлежащий урок, и, пригласив к себе уездного судью Петрова, предложил ему взять меня секретарем судебных заседаний. Работа техническая, но после всего, что я натворила, понижение в должности показалось наказанием вполне заслуженным.