― Меня в субботу не было, но мне сказали, что об этом очень просил ваш судья. Он сказал, что боится за вас, что вы в таком отчаянии, что можете наложить на себя руки...

Вы, кажется, это и пытались сделать, когда приехали наши оперативники?

Я опустила глаза.

― Желаю вам твердости. Вы невиновны и, по сути дела, являетесь жертвой афериста. Хоть он и сын профессора, у которого мы в свое время все учились. Все будет хорошо, верьте мне, ― закончил напутствие Ножницкий[10].

― Спасибо вам,- прошептала я на прощание.

― За что же?

― За человечность, ― и быстро ушла, боясь, что все-таки не выдержу и заплачу.

Иван Васильевич ни разу не прервал меня, лишь крепко сжимал мои руки, когда, под влиянием неприятных для меня воспоминаний, я начинала особенно волноваться.

― Это необыкновенная история, ― сказал Иван Васильевич. ― И я с нетерпением ожидаю финала.

― Ну, теперь узлы будут развязываться, и это уже не так интересно, ― усмехнулась я. ― Дам прочитать как- нибудь письмо Игоря, присланное из тюрьмы, из него все будет ясно!

К этому времени мы прошли по рельсам метро от «Дзержинской» до «Охотного ряда». Дали отбой. Поднялись наверх, обменялись рукопожатием и расстались. На лице Ивана Васильевича в лучах восходящего солнца я увидела выражение такого неподдельного сочувствия, что задохнулась от нахлынувшей благодарности ― за короткое время он стал мне так близок, как бывают близки только самые лучшие друзья юности.

Ангел во плоти

Я вышла из ворот МУРа и растерялась. Было жарко. Вокруг шумела Тверская улица, бронзовый поэт с голубем на плече, скрестив на груди руки, по-прежнему печально глядел на роившуюся у его подножия пеструю толпу, а я стояла и не знала, что делать и куда идти. У меня не было ни копейки, даже на трамвай. Толпа подхватила меня, и, как-то бездумно, машинально передвигая ноги, я оказалась на Триумфальной площади. Отсюда было рукой подать до Лесной, где жила Ира Анискина.

― Ты уже на свободе, как здорово! ― обрадовалась она.

Для нее, конечно, два дня, которые я провела под арестом, прошли быстро; сидя в уголке кровати, поджав под себя ноги, она рассказала, как выполнила все мои поручения: в тот же вечер, несмотря на усталость, съездила к Алеше и сообщила о моем аресте.

― Ой, ты, наверное, есть хочешь?

Я утвердительно кивнула головой. Ира налила мне и себе по тарелке борща из большой кастрюли и сказала:

― Правда, вкусный? Ты знаешь, я отучила Петра от колбасы и сливочного масла, которыми он питался раньше как диабетик. Теперь он ест супы на красном бульоне, это гораздо дешевле, ведь мы живем на одну его стипендию. Не идти же мне работать в моем положении!

― Но может, это вредно при его болезни? ― засомневалась я.

― Ну, да! Врачи чего не выдумают? А по-моему, нет ничего полезнее борща. Я сама варю. Вкусный, правда?

С этим я была вполне согласна и поглощала борщ с большим удовольствием. Ира продолжала рассказывать о болезни Петра, о том, что от учебы у него совсем испортилось зрение[11]. Вдруг мне сделалось тоскливо и муторно, и я уже не могла находиться в этой маленькой комнатушке, насквозь прогретой лучами заходящего солнца. Я прервала ее на полуслове и попросила дать гривенник на трамвай.

― Ты подожди, придет Петр, у него, вероятно, найдется!

― Нет-нет, как-нибудь доберусь!

И быстро захлопнула за собой дверь, не обращая внимания на возгласы Ирины.

Побрела, стремясь к Садовой, по каким-то улицам, вышла на Божедомку и вдруг остановилась возле двухэтажного домика, показавшегося удивительно знакомым. Господи! Здесь живет Володя Князев!

Сразу вспомнилось беззаботное время в Павшине, где я временно работала и дружила с веселым, чистым юношей. Он жил на даче и готовился в вуз. Просвещал меня по части звезд, особенно ярко сиявших на темном августовском небе, хотя собирался учиться на конструктора. Чтобы доказать свои способности в избранной специальности, построил для меня термос из фанеры, проложенный внутри каким-то хитрым материалом, ― термос не только сохранял приготовленную пищу горячей, но и доваривал ее. Как-то случилось вместе с Володей ехать в Москву, он затащил меня к себе домой и познакомил с родителями ― папой, полнотой и очками напомнившим постаревшего Пьера Безухова, и мамой, в молодости, наверное, похожей на Наташу.