Читаем Унесенные за горизонт полностью

Одиночка была отталкивающе отвратительна. Голые серые стены и высоко над головой зарешеченное окошко. Пытка стоянием на ногах! Зачем, подумала я, ведь еще не допрашивали! Вновь загремел засов, и тот же конвойный внес на руках подушку, одеяло и белье.

― Располагайтесь, ― гостеприимно предложил он и, оттянув от стены большую полку, положил на нее постельные принадлежности. ― Сейчас еще матрац принесу, и будет у вас шикарная постель. А вот и столик со скамеечкой. ― Он откинул полку с узкой стены, прямо под высоким окошечком. ― Располагайтесь, ― повторил он, ― а я сейчас вам ужин принесу.

Только теперь я ощутила голод. Скромный ужин из каши и кружки чая с серым хлебом был уничтожен мгновенно. Очень захотелось спать, я улеглась на полке и неожиданно быстро заснула.

Разбудил лязг засова. Вскочила, бессмысленно озираясь, и какое-то время не могла сообразить, где нахожусь. Новый конвойный ― молчаливый и угрюмый ― принес завтрак, тот же серый хлеб и чай. Кашу дали через пару часов. Никогда не забыть этого первого дня заключения, самого длинного в моей жизни! Все правильные мысли «об изучении нравов» разбились о голые стены одиночки. Быть одной, только одной со своими мыслями ― как это оказалось страшно! Снова и снова вспоминать подробности катастрофы, сломавшей жизнь, перемывать косточки прошлому, обнаруживать потайные и опасные смыслы слов, сказанных случайно каким-то случайным людям, снова не понимать значения скошенных в сторону глаз и многозначительного молчания ― это было выше моих сил, это наказание было непереносимо!

Я бегала по камере, как затравленный мышонок, билась головой об стену, мечтая разбить голову и потерять сознание, но ― гремел засов, входил надзиратель и говорил:

― Свяжем.

И я умолкала, а потом все начиналось сызнова.

Мне нужен был сейчас все равно кто ― лишь бы был человек, а злой или добрый, казалось, все равно. И я требовала немедленного допроса, и несколько раз приходил дежурный по МУРу и терпеливо объяснял, что сегодня воскресенье, а все следственные действия возможны только с завтрашнего утра.

Тогда я просила у охранника хоть какую-нибудь книжку, но он молча закрывал дверь и запирал засов.

Словом, вела себя недостойно.

И вдруг открылось кровотечение, и притом довольно сильное.

В суматохе последних дней я как-то не задумывалась о своей беременности, хотя временами нет-нет а вспоминала полет на сильных руках Игоря и его слова... Неужели он лгал и тогда?

Открывшаяся кровь показалась счастьем.

Одета я была по-летнему, в трусиках, без чулок. Догадалась потребовать врача. Пришла дежурная медсестра, дала валерьянки и снабдила ватой.

И вскоре я как-то быстро и легко уснула.

Завтрак ― хлеб и чай ― съела полностью.

Вскоре за мной пришли:

― На допрос.

Спустились по гулкой лестнице, прошли по лабиринту облупленных коридоров, и я оказалась в кабинете следователя.

― Ножницкий, ― представился он, встав со стула.

Это был красивый человек с высоким лбом, на который падала прядь русых волос, с мягкими чертами лица и ласковыми карими глазами. Он улыбнулся.

― Какая вы молоденькая! И уже попали в некрасивую историю?

― Свою историю я знаю, а что происходит в Ленинграде, понятия не имею!

― Ну, это естественно. Для начала все-таки изложите «свою», а затем я расскажу о том, что касается вашего мужа и вас одновременно. Только уговоримся ― никаких соплей и слез! ― сказал следователь, почувствовав мою готовность к рыданиям.

Я взяла себя в руки. Рассказывать было легко ― слова уже казались накатанными.

― .. .долг погасила, а что делать с наганом, не знаю, ― закончила я свою исповедь.

Он слушал внимательно, уточнял детали, а потом, выдав бланки протокола допроса, улыбнулся и сказал,

― Протоколы вы, товарищ судебный работник Винавер, наверное, составлять умеете. Так что изложите все это на бумаге. И поразборчивей.

― Моя фамилия Нечепуренко, ― не поднимая глаз, буркнула я.

Он отвел меня в угол кабинета, посадил за небольшой столик, дал ручку и чернильницу. Я стала писать, а он вызвал на допрос другого арестованного. Иногда, видя, что я перестаю писать и прислушиваюсь, грозил пальцем; к обеденному перерыву закончила и подала Ножницкому. Он бегло прочитал, сказал:

― Замечательно! Даже расписалась на каждой странице, как и полагается. Молодец! Теперь подпишите обязательство о невыезде и отправляйтесь домой!

― Вы меня выпускаете?

― Вам что, понравилось в одиночке? Мне доложили, как вы бесновались.

У меня навернулись слезы.

― Только не плакать! ― взмолился Ножницкий. ― Уверен, что по вашей линии все будет благополучно, вот только дело о так называемой растрате, выделено особо, и его будет вести районный следователь. Но вы не унывайте, он человек правильный, разберется. Пройдет время, и вы все позабудете, хотя я вам этого не рекомендую ― лучше извлеките урок на будущее!

Услышав эти доброжелательные, неожиданные для следователя слова, я осмелела:

― Скажите, а что Игорь сделал в Ленинграде?

― Не знаю, ― уклонился он от ответа, ― следствие ведет ЛУР, а наша задача была допросить вас!

― А зачем нужно было подвергать меня аресту?