Читаем Улыбка химеры полностью

Катя, хотя и ожидала, что какая-то реакция все-таки будет, вздрогнула: господи, сработало! А она-то испереживалась - не переборщили ли они с Биндюжным с этим "влюбленным" скандалом? У Биндюжного голос - проспиртованная труба. А ей с трудом удавалось перекричать жизнерадостного саксофониста на эстраде. Атмосфера в этом баре с таким шоколадно-пляжным названием "Кайо-Коко", по ее мнению, особенно к любовным ссорам не располагала. Зал был мал, сумрачен и пылен. Со стен щурились какие-то подозрительные брюнеты (Катя, как и большинство посетителей, не признала ни молодого Хэма без бороды и трубки, ни великого Че). К тому же гудел саксофон. Они не просидели и четверти часа, как Биндюжный подал знак - пора ломать комедию, пока фигурантка еще не очень набралась и что-то может оценить и понять в этом театре. Но как раз в эту решительную минуту нарочно саксофонист грянул фокстрот из "Дживса и Кустера". И, выкрикивая оскорбительные реплики, Катя волей-неволей каждый раз попадала в такт ядовитого ритма этой мелодии и дико пугалась, что все выходит фальшиво и ненатурально. И Эгле Таураге вот-вот, как великий Станиславский, сейчас выкрикнет: "Не верю!"

Особенно должен был подкосить ее этот водевильный "мерзавец". Надо было еще руки заломить, как в мексиканском сериале: ах, негодяй! Подонок! Изменщик проклятый!

Однако сработало. Пародийная аналогия (Катя, правда, так и не поняла, аналогия чего - Никита путано и сумбурно объяснил) оказалась тем, чем нужно. Эгле сама (!) обратилась к ней, причем со словами утешения и поддержки. Значит - так держать, лишь бы только не проколоться.

Катя трагически всхлипнула:

- Идиот несчастный… Завез в какую-то дыру… Представляешь, - она доверчиво взглянула на Эгле, - мы же в "Гараж" на Пушкинскую собрались.

Потанцевать. Но он же пока все точки не объедет, пока не напьется до свинства, успокоиться не может. Бросил меня здесь, а я… Нет, ты посмотри, - Катя продемонстрировала ноги в вечерних замшевых туфлях, - я сапоги в машине оставила. И денег… - Она яростно тряхнула сумку, высыпав на стол ключи, косметичку и скомканные десятки. - Тут даже на такси не хватит. Все у него, все себе забрал. Свинья!

- Ничего, не переживай, - Эгле опустилась на стул напротив Кати, ноги ее подкашивались, - хуже бывает. Он тебе кто? Муж?

Катя отметила: хоть явно в сильной степени опьянения, эта Эгле Таураге, во-первых, очень красива, а во-вторых, добра. Раз так живо откликается на горе совершенно незнакомого человека.

- Живем вместе, - ответила Катя, снова всхлипнув. - Он из Клина, автомастерская у него там. Сначала ничего все было, а потом пить приловчился, представляешь? Сколько раз бросала его вот так (в душе при этом она ухмыльнулась), думала - все, конец! Так нет, заявится, на колени ухнется, прощения просит. Крест, просто крест какой-то! И бросить жалко, и нести тяжело. Это не крест - чемодан без ручки. А ты что тут одна кукуешь? Тоже с парнем поцапалась?

- Его посадили. В милиции он. Сегодня там была - не отпускают… Я просила, умоляла - нет, говорят, следствие какое-то.

Катя замерла. Так. Эх, права пословица: что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Но отчего это люди, хоть и пьяные, чаще всего откровенничают с незнакомыми?

- За что посадили-то? - спросила она шепотом. - За наркоту, что ли?

- Брата моего старшего убили. Два дня назад, - Эгле провела по лицу рукой, смазывая разом выступившие из глаз слезы, - а его в убийстве обвиняют. А он не мог Витаса убить. Я знаю. Он ни в чем невиновен.

Катя сгребла скомканные десятки (их набрали в машине Колосова из всех кошельков. Именно десятки в количестве ста сорока рублей - Колосов заявил, что это то, что нужно для колорита). Катя кивнула бармену, и тот принес им еще по бокалу джина и забрал деньги.

- Выпей, - сказала она, - тебя как зовут?

- Эгле. - Зубы Таураге стучали о край бокала.

- Выпей, успокойся. И объясни толком. Я не понимаю, а почему менты решили, что твой парень брата твоего мог убить?

- Витас его ненавидел. Витас, брат. - Эгле снова резким движением вытерла слезы. - А он муж мой, мы два года уже вместе. Ну, ссорились, конечно, как и вы, как все. Твой пьет, а мой играет. В карты, в рулетку. И всегда в одних долгах. Бывает, и деньги у меня берет - проигрывает все до копейки. Не везет ему. Он горячий, азартный. Ну, брата все это доставало, психовал он, ругал меня дико. Ну и с ним они ругались. Но не мог, не мог он его убить! Я же его знаю. Пусть он сумасшедший, дурак отчаянный, но он добрый. И меня он любит. Никогда бы он этого не сделал.

- Ты его тоже, наверное, сильно любишь? - спросила Катя.

- До смерти, - Эгле схватила ее за руку, - даже стихи ему пишу, представляешь? Никогда со мной такого не было. Ничего поделать не могу. Если его посадят, осудят, куда мне тогда? Из окна только останется на тротуар. Или с моста в воду.

- Выброси из головы, слышишь? Ничего с твоим парнем не будет. Подержат немного и выпустят, - уверенно сказала Катя. - И не смей даже думать о… Слушать даже не хочу. Лучше скажи, что за стихи ему пишешь? Про любовь?