Читаем Улан Далай полностью

– И вот еще, – атаман строго осмотрел собравшихся. – Высочайше повелевается запретить производство и продажу спирта, вина и водки на время мобилизации.

– Какие проводы на трезвую голову! Арьку же варить не запретили! – раздались возгласы.

– Понимаю. Сам сына провожать буду. Но смотрите – не перепейтесь! – предупредил атаман. – Чтобы все поименованные завтра крепко держались в седле! Не подведите!

– Не подведем! – заверили казаки.

– Ну, в добрый час!

И атаман первым тронулся с площади, за ним потекли остальные, горячо обсуждая, против кого Белый царь задумал воевать на этот раз.

Среди подростков, умостившихся на ветках старого вяза, что уже с полсотни лет, борясь за жизнь, понуро жался у хуторского правления, Баатр заметил Чагдара.

– Эй, сынок, беги домой, выгони овец пастись, а ту, что с рваным ухом, оставь на базу. Резать будем для проводов. Скажи матери, чтобы из утреннего надоя арьку делала. А мы сейчас в хурул – благословение получить, да с Дордже Очир попрощается.

Баатр выполнил обещание: как только исполнилось младшему сыну восемь лет, отдал Дордже в станичный хурул на обучение. Сильно скучала по последышу Альма. И Дордже к матери был крепко привязан, даже слишком для мальчика. Хорошо, что теперь поневоле отдалился.

Когда Баатр с Очиром добрались до хурула, на широких деревянных ступенях у дверей храма уже собрались служивые калмыки со всего юрта Иловайской станицы: получить благословение бакши и охранительный амулет хотел каждый, кому завтра предстояло выступить в поход. И чуть солнце высушило росу, двое манджиков распахнули двери и с поклоном пригласили паству войти внутрь. Лихие казаки наскоро выбивали и прятали в кисеты трубки, вбирали головы в плечи, складывали ладони бутоном и, словно вступая на нетвердую почву, перешагивали порог, неловко простирались перед обернутой в желтые полотнища статуей Бурхана-бакши, пятясь задом, отходили вправо и садились вдоль стены на колени. Не раз наблюдал Баатр превращение этих матерых волков, не страшившихся ни шашки, ни пули, в беспомощных кутят перед лицом высшего существа, и каждый раз кожей ощущал исполинскую силу, что заполняла молельный зал.

Своего младшего Баатр увидел сразу. Узкоплечий, с длинной тонкой шеей и большой бритой головой, Дордже чем-то напоминал медную лампу на высокой ножке. Он сидел у огромного гонга с деревянной колотушкой в руке, уставившись в одну точку, лоб усеян мелкими бисеринками пота. Отца и брата он не заметил. Баатр понял: мальчику впервые доверили бить в гонг во время службы. В нем поднялась гордость за сына, он подошел к Дордже и поощрительно хлопнул по плечу. Дордже от неожиданности вздрогнул, оторопело посмотрел на отца. Бакша Менке Сарцынов, сидевший на возвышении сбоку от статуи Бурхана-бакши, неодобрительно посмотрел на Баатра и едва заметно дернул головой: отойди! Баатр, довольный собой и сыновьями, отвесил поклон и отошел, но сел как можно ближе к Дордже и ловил взгляд каждого вновь входившего – обратили ли внимание на маленького манджика.

В храм вошел атаман Иловайской станицы Шукур Давинов. Простираться не стал, отвесил положенные поклоны, сел прямо по центру и кивнул бакше: можно начинать. Зычный голос бакши заполнил помещение. Гелюнги вторили. Манджики подпевали. Казаки закрыли глаза и стали перебирать четки. А Баатр не мог оторвать взгляд от Дордже: переживал, как бы тот не опоздал вовремя вступить, и чувствовал, как у самого на лбу выступает испарина и чешется между лопаток.

Когда служба закончилась и все манджики гуськом вышли из храма, новобранцы встали в очередь к бакше за амулетами мирде, охраняющими от пуль и ударов шашки. Бакша надевал каждому на шею деревянную коробочку на красном шнурке, внутри которой был запечатан гневный образ Ямантаки – победителя бога смерти. Только тут Баатр сообразил, что в спешке они с Очиром не взяли с собой ни денег, ни подношения.

– Шепни бакше, что завтра голову барана занесу, – велел он Очиру.

Получив заветную коробочку, направились к выходу.

– Вы, дядя, не забудьте про голову. А то мирде силы иметь не будет, – отводя глаза, проговорил Очир.

– Не забуду! – пообещал Баатр. – Пойдем отцу поклонимся.

При входе в хурул вот уже год висела поминальная доска. Сверху была витиеватая надпись «ясным письмом», а ниже по-русски перечислены фамилии и имена всех казаков-калмыков, погибших в войне с японцами. Чолункин Бембе был последним в этом списке.

– Отец! Брат! – послышался сзади голос Дордже.

Оба обернулись. Совсем другой Дордже – веселый, улыбчивый – стоял перед ними. Обнялись, одобрительно похлопали мальчика по плечам.

– Скажи-ка, сынок, можешь прочесть, что написано сверху? – спросил Баатр.

– «За Веру, Царя и Отечество», – прочитал Дордже.

– Ну вот какая у нас семья: и по-русски, и по-калмыцки читать можем! – громко, чтобы слышали все вокруг, воскликнул Баатр. – А фамилия наша теперь на стене хурула выбита!

– Я за тебя молиться буду! – тихо пообещал Дордже Очиру.

– Да услышат бурханы твои молитвы.