Читаем Улан Далай полностью

Баатр подлетел к лежавшему на земле, свернувшемуся, словно гусеница при опасности, долговязому парню в черном зипуне и полосатых портках. Стянутые арканом руки не позволяли ему прикрыть лицо, и он спрятал его в коленях. Сквозь надетые на босу ногу дырявые, стоптанные чирики чернели толстые натоптыши. Баатр кинул беглый взгляд на кусты ивняка – не спешит ли конокраду подмога, но пыльные ветки понуро и недвижно замерли под испепеляющими лучами полуденного солнца. Очир еще сильнее затянул петлю аркана, и белобрысый завыл от боли. Баатр спрыгнул с коня и, сжав покрепче рукоятку нагайки, подступил к грабителю.

Парень приоткрыл один глаз, взглянул на Баатра и запричитал:

– Дяденька, не бейте! Христа ради пожалейте. Малолеточек я. Четверо нас у маманьки осталось. В осень мне на службу иттить, а средств на справу нетути, а тем паче на коня… Отпустите меня, я вам ножки целовать буду-у-у.

Чувство брезгливости охватило Баатра. Казак, даже попавшийся на воровстве и ожидающий порки, не должен себя так унижать. А белобрысый, поняв, что его не бьют, вытянулся во весь рост, перевалился на бок, потом встал на колени. По конопатому лицу текли слезы вперемешку с соплями, васильковые глаза до краев наполнены испугом. Посреди лба, там, где у Бурхана рисуют третий глаз, – странная вмятина-шрам, похожая то ли на паука, то ли на пятиконечную звезду.

– Дяденька, ослобоните меня, а? – продолжал канючить белобрысый. – Я отсюдова дуну пулей и в жисть к вашим коням не подойду-у-у. Крест цалую! – И губами попробовал дотянуться до нательного креста, болтавшегося в глубоком разрезе надетой под зипун грубой рубахи.

Баатр взглянул на Очира. Тот смотрел на конокрада с неприкрытым презрением.

– Вы по-нашему-то разумеете? – прервав всхлипывания, поинтересовался белобрысый. ?– Разумею, – подтвердил Баатр. – Чего не разумею – зачем ты маштака крал? На твой рост он не подходящий.

– А? И впрямь… Со страху не соображал… Отпустите, дяденька! Не губите! Батяня – без руки с Кавказу, маманя болезная, пай давно заложенны-ы-ый… А атаман на нас зуб имеет, что мы подарков ему не носим… А с чего нам подарки носить? Пяток овчишек да десяток куренков только на базу и осталось. Я ж по инвалидности отцовой не должон был в службу иттить… А меня в первую очередь вписали-и-и…

Баатр снова бросил взгляд на Очира. Мальчик, не глядя на пленника, накручивал конец аркана на руку.

– Ради сыночка вашего! Пощадите! Не дайте пропасть! По молодости, по глупости оступился! Каюсь! – И долговязый упал лицом прямо на ершистую кочку осота.

Баатр подал знак Очиру – расслабить петлю. Тот закусил губу, но аркан отпустил. Белобрысый выдернул руки, стащил петлю вниз и, ловко выпростав ноги, сиганул в кусты.

– Джангр был милостив к побежденным, – только и сказал Баатр Очиру, молча сворачивавшему аркан. – Видел, он знаком отмечен?

Очир кивнул, накинул аркан на отбитого маштака, притянул коня к своему.

– А Ноха где?

– Спит, – коротко ответил Очир. – Как сурок.

– Благодарение бурханам, что раньше времени вернули меня на пастбище!

Очир отвел глаза.

– Этого вора там поджидали напарники, – Баатр кивнул на кусты. – Могли тебя убить.

– Поэтому вы отпустили его? Чтобы я остался жив?

– И поэтому тоже. Да и видно, что бестолковый он. Сошлют в Сибирь – сгинет. Нохе скажем, что убежал.

Они развернули лошадей и неспешно потрусили в сторону пастбища. Поднялись по склону балки и увидели Ноху, разгонявшего сбившихся в кучу лошадей.

– Что, опять отбился? – спросил он Очира. – Все время этот маштак сам по себе ходит.

– Да чуть не увели его совсем, – обронил Баатр. – Если бы не Очирка…

Вечно сонные, словно подернутые пеленой глаза Нохи округлились, забегали.

– Ты, Ноха, еще спать на выпасе будешь – без жалования останешься. Землю ковырять пойдешь.

Ноха часто заморгал, прижал руку к груди:

– Глаз больше не сомкну, солому в них вставлю, кнутом себя охаживать буду. Не говори, Батырка, атаману. Дорого мне это место досталось. На последнее атамана поил-кормил.

Весь вечер Ноха крутился, как птичье перо в струе воздуха. Сам сварил похлебку-будан, разлил по чашкам, подал даже Очиру. Утром бегал вокруг кибитки, что тот сайгак. Потом погнали они с Очиром лошадей пастись, а Баатр после ночного лег спать.

В полдень разбудил Баатра взбудораженный Очир. Сказал, что один из жеребят сломал ногу, пришлось его прирезать, и нужна помощь – освежевать, пока грифы да орлы не налетели. Плохо, конечно, что так с жеребенком случилось, но зато выпал случай мяса поесть вдоволь. Баатр взнуздал лошадь и поскакал с сыном на пастбище.

Табун опять сбился в кучу, лошади не паслись, а двигались, словно вода в водовороте, и то одна, то другая тянула шею, пытаясь заглянуть в середину. Баатр и Очир заработали кнутами – лошади послушно расступились. Посреди круга на полуосвежеванном жеребенке лицом вниз неподвижно лежал Ноха. Его нож валялся тут же. На спине синего бешмета разошлось неровное темное пятно. Все окрестные слепни и навозные мухи уже пировали на крови зарезанных…