Читаем Улан Далай полностью

– «Здравствуйте, дорогие дядя, тетя, братья и все родственники! Пишу вам уже с позиции. Днем спим, а ночью ходим в разведку. Спим, однако, вприглядку, не раздеваясь, и лошадей не расседлываем, потому как немчура напирает и приходится ободрять пехоту, поддерживать ее лавой. Мерин мой оказался покладистый и башковитый. Вчера нас десять человек послали в разъезд. Наткнулись на немецкий эскадрон. Немцы спешились и издаля давай пулять. А мы на скаку сползли лошадям под брюхо. Германчуки решили, что всех нас перебили и кинулись пешими ловить коней. А мы – оп! И снова в седлах. Порубили мы их изрядно. Слух прошел, что наградят нас теперь за это».

– Жалко, что не наградили, – посетовала Альма.

– Но потом все-таки дали Георгия, – возразил Чагдар. – За то, что броневик подбили!

– Испортили всю войну этими машинами, – угрюмо сказал Баатр. – Раньше человек на человека шел, силой мерился и удалью. А с машиной разве удалью померишься?

– Смогли же казаки броневик задержать и бронепоезд с рельсов пустить, – напомнил Чагдар.

– Да, против казачьей смекалки железяка бессильна, – согласился Баатр. – Кроме ероплана. Что там Очир про ероплан пишет?

Чагдар кивнул и, даже не пытаясь делать вид, что читает, пересказал по памяти:

– «Налетит со светом, кружит и бонбами шандарахает. Моему коню смерть от ероплана пришла. Жалко мне его, добрый был конь, да и столько денег за него заплачено. Езжу теперь на трофейном. Но туп оказался Немчик, без хлыста да шпор ничего не соображает».

– Да, немцы – что кони, что люди – соображают туго, – согласился Баатр. – Вот Курт, арендатор наш. Говорю ему: продавайте все скорее, да и бегите отсюда, потому что указ вышел, что выселять вас в Сибирь будут, в газете про то пропечатано. А он надулся, как жаба по весне, и отвечает: «Меня это не касается. Моя семья сто лет в русском подданстве. Я деньги на войну жертвовал. Мой сын на фронте сражается!» Он думает, я хочу обманом землю обратно получить. Он-то газет русских не признает и грамоту знает только немецкую. Хлыста дожидается!

– Еще читать? – спросил Чагдар, когда Баатр закончил рассказывать про глупого Курта.

– Прочитай, сынок, последнее письмо, – тихо попросила Альма.

Баатр недовольно крякнул, но возражать не стал.

– Его теперь домой отправят или назад на войну пошлют? – отважилась спросить Альма.

– Хромота казаку не помеха! – воскликнул Баатр.

– А вот и помеха! – тихо засмеялась Альма, глядя в кухонное окно. – Помеха! – уже громче воскликнула она.

Баатр опешил: уж не тронулась ли жена головой от переживаний за первенца? Чагдар прилип к окошку.

– Отец! – закричал он вдруг. – Отец! Там Очир! На чужом коне!

Убрав предательски запрыгавшие руки за спину, Баатр крикнул в ответ:

– Это вас шулмусы морочат! – и забормотал молитву.

И тут входная дверь распахнулась, и на пороге показался Очир в залепленной снегом лохматой папахе, потертой шинели, перевязанной башлыком, и несуразно больших сапогах. И пахло от него незнакомо, кислым пороховым дымом и лекарствами. Это был совсем не тот юнец, какого они провожали полтора года назад. Лицо обострилось, щеки втянулись, скулы выступили, в углах рта – жесткие складки. Но как только он увидел родных, губы рыскрылись в улыбке, обнажая ровные белые зубы, он вытянулся, прищелкнул каблуками, взял под козырек и отрапортовал по-русски:

– Старший урядник Чолункин Очир для прохождения отпуска прибыл!