Читаем Укус ящерицы полностью

Пес лежал на носу лодки, свесив голову за борт и наслаждаясь солоноватым ветерком. Глаз его, темных и пронзительных, Скакки не видел, но знал, куда он смотрит. В ту расплывчатую, туманную даль между небом и землей, куда они каждый год отправлялись на охоту. Иногда Пьеро завидовал собаке. В самых важных для себя вопросах пес проявлял мудрость и удивительную осведомленность. Ничто живое не могло ускользнуть от его глаз, ушей или носа, а в те редкие моменты, когда у них появлялся гость, Ксеркс никогда не упускал случая выйти за рамки обыденности: вкусно поесть, поиграть, порезвиться. Он жил в своем собственном мире, всем довольный, не терзаемый амбициями, не беспокоясь о будущем — совсем как городские дурачки.

Будущее… Время от времени Скакки поневоле сталкивался с ним и видел унылый пустырь, место, где нет легких решений и где нет тихих, благословенных уголков.

Одним из таких уголков оставался домик, построенный им для беглецов два года назад, домик, о существовании которого за пределами острова никто не знал. Им пришлось задержаться здесь дольше, чем планировалось вначале. Теперь им — к ним Скакки причислял и себя — требовались деньги, чтобы сбежать уже по-настояшему. Покинуть Венецию навсегда. Хьюго Мэсситер вернулся. Англичанин пришел навсегда. Пьеро чувствовал это слыша, как люди произносят его имя — с почтением и страхом.

Покойный кузен говорил много интересного. Много такого что врезалось в память. В отличие от Пьеро он умел обращаться со словами. Обрывок одного разговора запомнился особенно, хотя смысл его дошел до Пьеро некоторое время спустя, когда Мэсситер вроде бы убрался из Венеции, Дэниэл сидел в тюрьме, а Лаура скрывалась на Лило.

Разговор состоялся на лодке в то памятное лето, до прихода бурь, когда они возвращались с пикника на острове Сант-Эразмо. Управлял «Софией» — держа в зубах привязанный к румпелю кожаный поводок — Ксеркс, которому Пьеро иногда доверял это несложное дело.

Несколько реплик вспомнились сейчас с той поразительной ясностью, которая наступает в голове только после лишнего стаканчика доброго, выдержанного в дубовой словенской бочке красного вина. Вроде того, что они пили тогда из пластиковой бутылки — на всякий случай Пьеро всегда держал парочку в ящике для инструментов.

Он и сейчас еще видел их всех — живых, веселых, счастливых. Тогда они думали, что дни эти никогда не кончатся. Скакки, его бедный двоюродный брат, тыкал в грудь Форстеру сухим старческим пальцем, как будто пытался поставить точку в споре, которого, как ему казалось, никто не слышал.

— Нельзя обогнать дьявола, — решительно провозглашал старик. — Нет и нет!

— Знаю, — с ленивой полупьяной улыбкой отвечал Дэниэл. — Слышал. От дьявола не убежишь, потому что, как бы ты ни старался, он всегда бежит быстрее.

— Чушь, глупость, банальность. Я бы, наверное, не удивился, услышав такое из телевизора, которого у меня, к счастью, нет. — Скакки удрученно покачал головой. — Ты меня… разочаровал.

Когда старик говорил про разочарование, это звучало так, словно речь идет о смертном грехе. Дэниэл, однако, пропустил обидный выпад мимо ушей. К тому времени он был уже не юным, наивным студентом, а творением Скакки. Человеком, знающим жизнь. Жизнь по-венециански.

— Тогда что?

— Дьявола потому нельзя обогнать, — наставительно произнес Скакки, поднося к губам стакан, — что невозможно обогнать себя самого. Он одновременно и часть тебя, и часть чего-то еще.

Но не завладев твоей душой, которую ты, Дэниэл, должен предложить ему сам, добровольно, дьявол — ничто. Всего лишь ночной хищник. Бугимен, как сказали бы американцы. Тварь, годная только для того, чтобы пугать детишек, не больше. Следовательно…

Пьеро помнил, как старик выпрямился и для пущей важности помахал перстом перед носом англичанина.

— …дабы одолеть дьявола, ты должен прежде одолеть себя. И это самое трудное из всех сражений, требующее величайшего мужества.

Тот еще был краснобай и хитрец. Пьеро знал это всегда и порой побаивался кузена. Но и людей старик видел насквозь. Разговор не просто остался в памяти, но и всплывал время от времени. Те, о чем говорил Скакки, представлялось настолько истинным, насколько и ужасным. Выходило, что противники таких, как Мэсситер, отчасти сами навлекают на себя несчастья. Что нет четкого разделения на белое и черное, хорошее и плохое, добро и зло. Есть только оттенки серого, темнеющие или бледнеющие в результате действий тех, кто упорно полагает себя невинно пострадавшей стороной.