Читаем Украсть у президента полностью

Ведьмакина принесла паспорт. Когда отдавала документ Корнышеву, он обратил внимание на то, как дрожат ее руки.

– Алла Михайловна! А давайте сделаем вам укольчик?

– Какой укол?! – испуганно глянула Ведьмакина.

– Успокаивающее вколем.

– Я никаких уколов…

– Вы мне не доверяете?

– Ну почему же! – нервно сказала Алла Михайловна.

– Это успокаивающее, – сказал Корнышев, – вам сейчас необходимо. Иначе будет беда. Если вы сорветесь в аэропорту, если чем-то себя выдадите – вас задержат. А в доме у вас труп. Как вы будете объяснять полиции?..

– А он – мертвый?! – спросила Алла Михайловна задрожавшими предательски губами.

– Ну конечно! – доброжелательно улыбнулся ей Корнышев, пытаясь женщину успокоить, но она ужаснулась этой его улыбке, и ей стало плохо.

Ее стошнило, и, когда Корнышев помог ей умыться и подал стакан воды, она уже на все была согласна и не протестовала, когда Корнышев делал ей укол. Потом Корнышев вывел ее к машине и усадил на заднее сиденье. Вернулся в дом, нашел ключ от входной двери, запер ее, и они с Ведьмакиной поехали в аэропорт. Уже когда отъехали достаточно далеко, Алла Михайловна спросила:

– Он зачем пришел? Он хотел нас убить?

– Да.

– За что?

– Я не знаю.

Алла Михайловна посмотрела недоверчиво, но на ином ответе настаивать не стала.

– Я даже ничего не успела понять, – произнесла она голосом на удивление равнодушным, но на самом деле ничего удивительного тут не было, потому что начиналось действие лекарства. – Все было так неожиданно, – сказала она вяло. И добавила: – Вы знали, что он в доме.

– Я догадался.

– Почему?

– Не было ножа.

– Какого ножа?

– Утром возле кофемолки на стойке лежал нож. Когда мы с вами вернулись домой, ножа уже не было. Кто-то его убрал от греха подальше. Я все сопоставил и понял, что мы в доме не одни.

К тому времени, когда в аэропорту объявили регистрацию пассажиров на московский рейс, Алла Михайловна была уже в таком состоянии, что к стойке паспортного контроля Корнышеву пришлось подойти вместе с ней. Он поддерживал Аллу Михайловну под локоть и улыбался пограничному офицеру, предлагая тому понять все правильно. Корнышев даже на всякий случай сказал по-английски:

– Она боится летать!

Офицер не улыбнулся, молча шлепнул штамп в паспорт Аллы Михайловны, так же молча поставил штамп и в паспорт Корнышева и только после этого сказал без улыбки, глядя куда-то мимо Корнышева:

– Бай-бай!

Всего, мол, хорошего. Счастливо долететь.

* * *

– Ну что, будем дальше работать? – спросил Горецкий жизнерадостным тоном человека, уже засучившего рукава и готового приступить к интересной и доставляющей настоящее наслаждение работе.

Ведьмакин ответил ему хмурым взглядом.

– Что не так? – с прежним дружелюбием осведомился Горецкий. – Вас что-то беспокоит?

Он смотрел, как смотрит опытный врач, которому надо только рассказать все в подробностях и без утайки, а уж он поможет, вылечит, потому как умеет.

Ведьмакин подумал, прислушиваясь к себе.

– А вроде как и вправду беспокоит, – оценил он свое состояние. – Вроде как тревожно мне чего-то.

– А что тревожит? – спросил по-свойски Горецкий. – Какие проблемы у нас могут быть?

– Я все время думаю. Странные такие события. Аж башка трещит. Одно время думаю: тут подвох какой-то. Лепят мне какое-то новое дело, чтоб совсем уже меня сгноить. А иногда хочется думать, что все по-честному. Но боязно, – робко улыбнулся Ведьмакин.

– Боязно – что?

– Верить боязно. А ну как обманете!

– Зачем же нам вас обманывать? – пожал плечами Горецкий, но увидел глаза собеседника и догадался, что тот за последнее время такого насмотрелся, что любые слова о справедливости и о людской честности для него – пустой звук и надувательство.

И Горецкий тут же сменил тональность разговора. Сказал без улыбки:

– Я не смогу уговорить вас. Вы попали в такой переплет, что никакой веры людям уже нет. Ну и что я должен делать? Если я буду вам рассказывать, какой я честный и как желаю вам добра, что вы обо мне подумаете?

Ведьмакин смотрел хмуро.

– То-то же! – правильно расшифровал его взгляд Горецкий. – Так что мне остается делать? Мне остается только работать с вами, пытаться вернуть вас в нормальное состояние…

– А что такое «нормальное состояние»? – спросил Ведьмакин, и было понятно, что ничего хорошего он от Горецкого не ждет.

То, что для Горецкого называется «нормальным состоянием», для самого Ведьмакина запросто может обернуться новыми страданиями и большой бедой, хотя и без этого уж куда же больше.

Горецкий понял и вздохнул, не сдержавшись.

– Хорошо, я объясню, – сказал он. – То, что с вами происходит сейчас, – ложное обвинение, приговор, тюрьма – это не нормально. А нормально – это когда вы на свободе, когда вас уважают, когда вы живете обычной жизнью нормального человека.

Он говорил банальные вещи, но Ведьмакин слушал его с зачарованным видом, с каким обычно слушают музыку божественной красоты или проповедь, в которой ни одно слово не подвергается сомнению. Потому что за банальностью произносимых Горецким фраз Ведьмакин видел для себя другую жизнь, не ту, которой он жил сейчас, и ему было страшно, плохо, больно.