Читаем Украсть у президента полностью

– Посидите здесь, – пробормотал Горецкий. – Я распоряжусь.

Он подошел к могиле и заглянул в нее. На дне могилы стоял гроб. Обивка гроба уже истлела, подгнившие доски потемнели.

– Поднимайте! – глухо приказал Горецкий, с замиранием сердца осознавая, что гроб сейчас откроют и ему обязательно придется туда заглянуть, и невозможно ни отказаться, ни перепоручить кому-то, и никуда ему не деться от выполнения этой страшной обязанности.

Кладбищенские засуетились, один прыгнул в могилу, ему бросили концы веревок, он повозился, заводя веревки под днище гроба, получилось не сразу, но справился наконец. Выкарабкался из могилы, сказал, ни на кого не глядя:

– Готово!

И вообще никто ни на кого не смотрел, как вдруг обнаружил Горецкий. Взгляды присутствующих будто обтекали людей, ни за кого не цепляясь, и растворялись в пространстве.

Потянули за веревки. Гроб поднимали рывками, и когда крышка показалась из могилы, Мария Николаевна без единого звука повалилась вперед и уткнулась лицом в комья сырой земли. У кого-то из присутствующих не выдержали нервы, и он закричал:

– Зачем ее сюда привели! Да уберите же вы ее к чертовой матери!

Но без Алтыновой было никак нельзя, и никто ее от могилы уводить не стал. Горецкий усадил ее ровно на скамье, стал обмахивать платком, кто-то подал ему воду в пластиковой бутылке, он плеснул водой женщине в лицо, ее веки дрогнули. Горецкий легонько похлопал ее по щекам.

– Давайте, давайте! – пробормотал он с озабоченным видом. – Приходите в себя!

Он был очень занят Алтыновой, но тут кто-то сказал:

– Открываем?

Горецкий понимал, что вопрос был обращен именно к нему, но так не хотелось отвлекаться от Алтыновой, он с удовольствием перепоручил бы хлопоты с гробом кому-то другому, он и Алтыновой занимался только потому, что не хотел приближаться к гробу… А у него снова спросили, подумав, наверное, что он не расслышал:

– Гроб-то открываем?

Горецкий распрямился над Алтыновой и распорядился:

– Открывайте!

Алтынова уже пришла в себя и сидела, сгорбившись. Она была очень бледна. Горецкий оставил ее и подошел к гробу. Кладбищенский работник поддел лопатой крышку, но сразу открыть ее не смог, только одна доска отлетела, открывая взорам черное пугающее нутро гроба, работник воспользовался тем, что теперь за крышку можно было ухватиться, руками примерился, взялся поудобнее, рванул, и крышка слетела, рассыпаясь.

От похороненного в гробу человека мало что осталось. Плоть истлела, сгнила и давным-давно просочилась в землю сквозь доски гроба, а в гробу остались череп, кости и останки одежды, пережившей своего хозяина – тряпье истлело и являло собой жалкое зрелище, но неплохо сохранился потертый кожаный ремень и особенно ботинки на прорезиненной подошве.

Горецкий вдруг неожиданно для самого себя успокоился. Нервный озноб куда-то испарился, и хаотично разбегавшиеся прежде мысли вдруг упорядочились и обрели обнадеживающую стройность. Горецкий поднял глаза. Алтынова все так же сидела на лавке, она видела гроб и столпившихся вокруг него людей, но не видела того, что лежит в гробу.

– Какого роста был ваш сын, Мария Николаевна? – спросил Горецкий.

– Метр семьдесят семь, – прошептала-прошелестела непослушными губами Алтынова.

– Здесь не ваш сын, Мария Николаевна. Здесь кто-то другой похоронен. Тут метр пятьдесят, вряд ли больше. Может, вовсе какой-то ребенок.

– А Ваня мой – где? – ужаснулась женщина, и в глазах ее плеснулось безумие.

– Живет ваш Ваня где-то. И писем вам не пишет, – сказал с досадой Горецкий, будто это женщина была виновата в том, что Ваня ей не пишет.

* * *

– Ты меня помнишь? – спросил генерал Калюжный.

– А как же! – с подобострастной готовностью подтвердил Виталий Сергеевич Иванов.

И это проявляемое им холуйское подобострастие лучше всего говорило Калюжному, что если что-то знакомое и видится Иванову, то совсем не то это будет, чего ждет от него Калюжный.

– Где ты меня видел? – спросил генерал со вздохом.

– А заходили вы недавно, – несмело улыбнулся Иванов. – Когда я с вашим сотрудником, стало быть, разговаривал.

Калюжный посмотрел на собеседника тяжелым взглядом, будто пытаясь определить, долго ли тот еще будет валять ваньку. Иванов, уже успевший хлебнуть лиха и настрадаться от оперов, следователей и вертухаев, сжался под этим безжалостным взглядом, понимая, что что-то не так он сказал, но не зная, что от него требовалось.

– Тебе так удобнее – водилой прикидываться? – спросил Калюжный.

Собеседник смотрел непонимающе.

– Ты у нас лекцию читал, – сказал Калюжный. – На курсах. У нас курсы организовали. Для старшего офицерского состава. Чтобы мы представляли себе, что такое все эти акции-шмакции и чем вексель от фьючерса отличается. И ты нам читал лекцию по офшорам. Ты ведь знаешь, что такое офшор?

Иванова сейчас можно было принять за настоящего рязанского шофера, которому впаривают какую-то несусветную чушь, а ему остается только хлопать глазами в ожидании того, когда его наконец оставят в покое. Калюжный раскрыл лежавшую перед ним тетрадочку и прочитал тоном прилежного ученика: