Читаем Украсть у президента полностью

– Она не студенточка какая-то, которую ты встретил случайно в кафе и стал ее клеить, – сказал Корнышев. – Она у нас в работе, вот вытащим мы всю их семейку в Москву, и тут их в такой оборот возьмут, что мало не покажется. Жизнь каждого из них по секундочкам разложат и запротоколируют. Ведь им души наизнанку вывернут, они расскажут все, что даже друг от друга в тайне держали. И Катька эта среди прочего расскажет и о том, как ты ее трахал где-нибудь в гостинице «Пекин». Тебе это надо?

Горецкий заскучал. Не надо ему этого. Знает, чем ему потом все это может аукнуться.

– Все, Илья, забыли! – сказал Корнышев. – У нас еще программа сегодняшнего дня не исчерпана. По городу катаемся. А перед самым вылетом – лирическая страничка.

Втроем они покинули бар и спустились к машине. У переполненной впечатлениями Кати было такое выражение лица, какое обычно бывает у только что прилетевшего из-за океана человека: из-за разницы часовых поясов у того человека все перепуталось, организм не перестроился, и потому испытываемые ощущения кажутся непривычными, а вокруг так много необычного, что голова идет кругом. Но эмоциональная усталость у Кати еще не наступила, и она смотрела на все широко раскрытыми глазами, впитывая образы города, с которым уже сегодня утром она снова распрощается.

Они катались по улицам – по залитым светом фонарей и реклам магистралям и по тихим безлюдным переулкам. Оставляли машину и бродили по набережной, где Катя долго стояла у парапета, завороженно вглядываясь в блики на воде. Среди ночи Кате снова вздумалось побывать на родной ее сердцу Нижней Масловке, и они отправились туда. Потом Катя предложила проехать к ее школе, которая располагалась неподалеку, и это ее желание было исполнено. Свет в окнах школы был погашен, двери заперты, но горели освещавшие территорию фонари, и Катя в сопровождении своих спутников бродила вокруг здания, заглядывала в темные окна и улыбалась каким-то своим мыслям грустной и трогательной улыбкой взрослого человека, вспоминающего свое детство.

Небо утеряло былую черноту, а восток уже и вовсе сделался серым, ночь отступала, но все еще сохранялся под деревьями пугающий и таинственный сумрак, и самое время было перейти к «лирической страничке», как совсем недавно в разговоре с Горецким выразился Корнышев.

– Я хотел бы кое-что вам показать, Катя, – сказал Корнышев. – Я не знаю, правильно ли я делаю… Хочу надеяться, что я не ошибаюсь… Что вы не будете потом на меня сердиться…

Он не стал ничего объяснять и готовить Катю – хотел достичь максимального эффекта. Катя, которая успела проникнуться к Корнышеву доверием и не ждала от него никакого подвоха, улыбнулась в ответ.

– Я заинтригована, – сказала она.

Они сели в машину и помчались по пустынным улицам. Подъехали к самому кладбищу, и только здесь Катя словно очнулась.

– Идемте, – тихим голосом сказал ей Корнышев.

Горецкий светил предусмотрительно прихваченным фонарем. Ворота были заперты, и им пришлось лезть через забор. Катя молчала, и все молчали, и это было молчание растревоженных людей. Корнышев шел впереди, Горецкий из-за его спины светил фонарем, Катя шла последней и очень боялась отстать, а еще она боялась оглянуться, но, к счастью, идти было совсем недалеко, Корнышев и Горецкий вдруг остановились, луч фонаря уперся в небольшую плиту, закрывавшую урну с прахом, и на той плите Катя увидела портрет своего отца, надпись: «Ведьмакин Александр Никифорович» и даты жизни. И вся история сегодняшнего нечаянного Катиного приключения вдруг замкнулась и обрела логическую стройность. Все, что выглядело как хаотические перемещения в пространстве, мешанина впечатлений, эмоций и поступков, вдруг обрело символический смысл. Катя поняла, что детство кончилось. Она росла и взрослела, ей кипрская жизнь казалась естественным продолжением жизни московской, день идет за днем, а год за годом, и в этой поступательности было что-то успокаивающее, убаюкивающее, и даже когда она оказалась в Москве, она еще не понимала, что смотрит вокруг не прежним взглядом человека, которому весь этот город принадлежит по праву рождения и будет принадлежать всегда, а всматривается в него, выискивая в нем признаки прошлого, того, что было в ее жизни раньше. Это всего лишь воспоминание, но никак не нацеленность в будущее, и портрет на плите, который так неожиданно для себя увидела Катя, был точкой в ее отношениях с этим городом, точкой в ее биографии, точкой, после которой уже что-то другое и после которой уже никогда не будет так, как было раньше. И, осознав это, Катя заплакала. Она оплакивала своего отца, она оплакивала себя прежнюю. Она оплакивала ту жизнь, которая являлась к ней в воспоминаниях и в которую уже нельзя было вернуться.