Читаем Училка полностью

Второе отделение было еще интереснее первого. Столь близкие русской душе — неизвестно отчего — латиноамериканские мелодии, в основном веселые и зажигательные, в исполнении классического оркестра звучали просто ошеломляюще. Никитос сидел румяный от перевозбуждения, весь вибрировал, то качался, то стучал ногой, то пробовал подпевать, но тихо, так, что никто даже не обернулся на него. Настька тоже была очень довольная, то и дело поглядывала на меня и спрашивала:

— Тебе нравится, мам?

— Очень. А тебе?

— И мне — очень!

Анжей слушал спокойнее, несколько раз что-то шептал Никитосу. Тот кивал, очень серьезно. Здорово, это просто здорово. Это как-то… — как не бывает. Музыка, наполняющая душу и весь огромный мир, трое чудесных детей вокруг меня. На сцене — человек, чье появление осветило всю мою и без того нетемную жизнь. Оказывается, в ней, в моей вполне благополучной жизни, не было чего-то важного. Я просто не знала об этом. Не ждала, не мечтала, не думала даже. Так, иногда, могло промелькнуть какое-то сожаление… А сейчас как будто к основной, прекрасной, знакомой мелодии добавилось сопровождение. Я просто — напевала. И вдруг вместе со мной зазвучала скрипка… И фортепиано с мощными аккордами… И нежно запела флейта… И даже стали мягко, ненавязчиво постукивать ударные — по тугим барабанчикам, звук которых подобен звуку человеческого голоса, когда мальчишки, балуясь, говорят: «Пум! Пум! Пурум, пум, пум!»

Всё звучало, пело вокруг. Весь мир, мое сердце, моя душа, музыка была в голове, во всем теле. И творил эту музыку, как сверхчеловек, взмахивая руками, Андрис. Поворачиваясь в зал и кланяясь после каждого произведения, он смотрел на нас, на меня, улыбался. Тоже как-то… неожиданно улыбался. То ли сдержанно, то ли как-то по-мальчишески неуверенно. И радостно. Одну пьесу, самую красивую, он сыграл сам, вместе с оркестром, на альте. Нет, этого просто не может быть. Такой редкий инструмент, мой папа был альтистом в молодости… Андрис поднимал смычок, как дирижерскую палочку, все смотрели на него и играли вместе с ним. Красивую, веселую и чуть щемящую мелодию. Как последнюю песню на карнавале… Играл он только нам, мне лично, то улыбался, то закрывал глаза, погружаясь в фейерверк звуков, который сам и создавал.

Прекрасно, прекрасно… Так бывает в жизни, редко, но бывает. Ощущение полноты бытия. Когда не надо уговаривать себя, что у тебя всё есть. Когда у тебя просто всё есть.

Мы вышли на улицу вчетвером, вместе с Анжеем. Никитос весело болтал с ним. Я прислушалась. Обсуждают… сколько человек может быть в оркестре. Сколько первых скрипок, сколько альтов… Мой — Никитос — говорит на такие темы! Слушает, по крайней мере, с интересом! И ни разу не упал! И дико не захохотал! И не заорал: «Бэ-э-э!»

Было еще очень светло. Май. Три самых светлых месяца в году. Май, июнь, июль. Но самое прекрасное время все же в мае, когда день прибавляется, прибавляется. И ты знаешь, что завтра будет еще светлее, еще дольше день. После долгой, мучительной, темной, бесконечной зимы — каким прекрасным кажется светлое и теплое время года.

Вечер был просто великолепный. Ни ветерка, ясное небо над площадью Маяковского. Одно из моих любимых мест в Москве. Настька держала меня за руку, Никитос с Анжеем чуть отстали. Я решила для себя, что дождусь Андриса. Поблагодарю его. Ну и… вообще. Как-то странно было бы уйти просто так. Анжей не пошел за кулисы, сказал, что встретит отца на улице.

— Он знает, что ты будешь ждать его здесь? — спросила я, повинуясь некоему непонятному пока мне импульсу.

— Наверное, — по-детски ответил Анжей. — Я позвоню ему. Пап! Я здесь! Жду тебя!

Я порадовалась, услышав, что они говорят между собой на русском. Потому что акцент у Анжея был довольно сильный. Совершенно иная мелодика речи. Русский язык, да не русский. Андрис говорил с тем же акцентом, но менее слышным.

Интересно, понял Андрис, где ждет его Анжей? Мальчик сказал просто «здесь». Ну ладно. Из зала Чайковского, кажется, другого выхода нет.

Мы постояли, с удовольствием дыша свежим воздухом. Машин было по-прежнему много, но я как-то не чувствовала загазованности. Потому что вообще ничего не чувствовала, кроме счастья. Бывают такие редкие мгновения в жизни.

Минут через десять показался Андрис, очень красивый, в легкой рубашке, светлом пиджаке. Красивый, нездешний, необыкновенный.

— Пап! — крикнул Анжей. Сказал Никитосу: — Пока! — обернулся на нас с Настькой, улыбнулся и побежал к отцу.