Читаем Ученик полностью

Она пододвинула к кровати стул и села. Его взгляд опять переместился, но не на потолок, как ей вначале показалось, а на монитор, который висел на стене в углу. По экрану бежала змейка электрокардиограммы.

— Это мое сердце, — сказал он. Трубка заметно изменила его голос, и теперь он больше походил на шепот.

— Похоже, тикает нормально, — подбодрила она.

— Да. — Повисла пауза. Корсак следил за монитором.

На тумбочке она увидела букет цветов, который прислала ему сегодня утром. Он был единственный. Неужели больше никто не догадался прислать цветы? Даже жена?

— Я вчера встретила Диану, — сказала она.

Он посмотрел на нее и тут же отвел взгляд, но она успела заметить смятение в его глазах.

— Похоже, она вам не сказала.

Он пожал плечами.

— Ее сегодня не было.

— Наверное, придет попозже.

— Черт ее знает.

Его ответ удивил ее. Возможно, ему самому стало неловко, и он покраснел.

— Мне не следовало так говорить, — произнес он.

— Вы можете говорить мне все что захотите.

Он вновь посмотрел на монитор и вздохнул.

— Ну, хорошо. Все хреново.

— Что именно?

— Да все. Живет парень вроде меня, делает свое дело. Обеспечивает семью. Дает ребенку все, что тот пожелает. Кстати, взяток не берет. И вот в пятьдесят четыре — бац, и сердце отказывает! Лежу вот теперь немощный и думаю: ну, и ради чего пупок надрывал? Я всю жизнь жил по правилам, а вырастил никчемную дочь, которая звонит папочке, лишь когда ей нужны деньги. А у жены башка занята только тем, чего бы еще наглотаться, чтобы словить кайф. Куда мне тягаться с его высочеством валиумом. Я всего лишь тип, который дает ей крышу над головой и оплачивает рецепты. — У него вырвался горький и усталый смешок.

— Почему же вы до сих пор женаты?

— А какая альтернатива?

— Быть холостым.

— Вы хотите сказать, одиноким? — Слово «одиноким» он произнес с такой интонацией, будто это был самый худший выбор. Некоторые делают выбор в надежде на лучшее; Корсак же сделал выбор, просто чтобы избежать худшего. Он лежал, вперив взгляд в зеленую линию на мониторе, которая показывала, что он еще жив. Хорош или плох был его выбор, но итогом оказалась эта больничная палата, где страх соседствовал с горечью сожаления.

«А где буду я в его возрасте?» — подумала Риццоли. Тоже на больничной койке, жалеть о сделанном выборе, мечтать о той дороге, которой так и не пошла? Она вспомнила свою унылую квартиру с голыми стенами, одинокую постель. Чем ее жизнь была лучше жизни Корсака?

— Я все боюсь, сердце остановится, — пожаловался он. — И на экране появится прямая линия. Ужасно боюсь.

— Перестаньте смотреть туда.

— Если я не буду смотреть, тогда кто будет?

— Медсестры постоянно следят, у них на рабочем месте тоже такие мониторы.

— Но разве на самом деле они следят? Да просто делают вид, а сами болтают о тряпках и мужчинах. Кому, кроме меня, нужно мое сердце?

— Но у них есть система оповещения. Если что-то не так, аппарат подает сигнал.

Он взглянул на нее недоверчиво.

— Вы не шутите?

— Вы что, не доверяете мне?

— Не знаю.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, и ей вдруг стало стыдно. Она не имела права рассчитывать на его доверие, особенно после того, что случилось на кладбище. Воспоминания о той ночи до сих пор преследовали ее: перед глазами возникал Корсак, беспомощный, брошенный в темноте, и она — такая эгоистка, озабоченная лишь погоней. Она не могла смотреть ему в глаза и предпочла отвести взгляд, сосредоточившись на его мясистой руке, из которой торчала трубка капельницы.

— Мне так совестно, — сказала Риццоли. — Честное слово.

— За что?

— За то, что не сразу кинулась вас искать.

— О чем вы говорите?

— Вы что, ничего не помните?

Он покачал головой.

Она замолчала, вдруг осознав, что он действительно ничего не помнит. И она может не продолжать этот разговор, а он никогда не узнает, что она предала его. Возможно, молчание было бы самым легким выходом из положения, но она знала, что не сможет жить с такой ношей.

— А что вы помните о той ночи на кладбище? — спросила она. — Самое последнее?

— Последнее? Я бежал. Кажется, мы вместе бежали, верно? Преследовали преступника.

— Что еще?

— Помню, я страшно разволновался.

— Отчего?

Он фыркнул.

— Оттого что не мог догнать какую-то девчонку.

— Ну, а потом?

Он пожал плечами.

— Пожалуй, все. Больше ничего не помню. Очнулся, только когда медсестры стали всовывать мне в рот эту трубку… — Он замолчал. — Со мной все в порядке. Можете так и передать всем.

Повисло молчание. Корсак упрямо смотрел на экран монитора. И вдруг произнес, с досадой в голосе:

— Боюсь, я испортил всю операцию.

Она удивилась.

— О чем вы…