Читаем Убейте прохожего! полностью

Она отрицательно покачала головой и сказала, что ее внук этого сделать не мог.

Коновалов согласился: я действительно этого сделать не мог по причине того, что в кабинет не входил.

– А вы сразу его и пожалели, да? – он укоризненно покачал головой. – А Романова вы не пожалели? Нет? А вы не подумали о том, что если бы ваш план удался, то сидел бы он, бедолага, в тюрьме лет эдак восемь. А ведь Василий Сергеевич абсолютно ни в чем не повинен! И вообще, у него сын растет! А его кормить-поить надо! Воспитывать! Как вы думаете?

Бабушка повернула голову в сторону Романова и внимательно посмотрела на него. У нее был такой вид, будто она хотела извиниться перед ним, но не знала, как извиняются перед неодушевленными предметами. А извиниться, конечно, было за что. И прежде всего за то, что в Романове она видела не живого человека, у которого к тому же есть ребенок, а безликого исполнителя завещания, чей приезд в Мыскино случайно совпал с несчастьями, обрушившимися на семью Худобиных.

«А может, – мелькнула у меня мысль, – я ошибаюсь в своих предположениях? Может, глядя на Романова, она думает не о нем, а о Викторе. О том, что никому: ни Виктору, ни всем нам, хуже не будет, если она сейчас выдаст его».

Я оказался прав. Бабушка подумала-подумала и выдала Виктора.

– Это я вытерла бокалы, – призналась она.

– И нож тоже? – быстро спросил Коновалов.

– Да. И нож тоже.

– А кто вынул его из горла Константина и вложил в руку Романова? Вы?

Бабушка молча кивнула.

– Как все было? Расскажите.

– Я задремала, – немного помолчав, сказала бабушка. – А потом внезапно проснулась и услышала ругань из кабинета. Ругались, судя по голосам, Витя и Костя. Я глянула: Максим – на месте, спит, а Вити нет. Пошла смотреть, что там. Вышла в коридор, а тут как раз дверь в туалете хлопнула. Я – в кабинет! Захожу и глазам своим не верю! Романов храпит, а Костя уже не дышит. Я и давай плакать. И думать. Ведь я же не совсем дура, всё понимаю. Ну, или почти всё. Я только не понимаю как! – она повысила голос. – Да, Костя жадный, да, он нехороший! Но как! Как это могло случиться? Ведь Витя… он же такой умный, такой рассудительный! Он всегда учился на одни пятерки! Меня уважал! И вдруг…

– Понятно! – перебил ее Коновалов – Значит, вы зашли в кабинет, увидели, что Константин не дышит, и поняли, что его убил Виктор, который за несколько секунд до вашего появления вошел в туалет. Затем вы решили, что он в запарке мог забыть про отпечатки пальцев, и стерли их. Так?

– Конечно! Ведь Витя был такой впечатлительный! Такой эмоциональный! Для него то, что случилось, я уверена, явилось страшным ударом!

Бабушка подняла голову, призывая всех, кто знал Виктора, подтвердить это. Не дождавшись поддержки, сложила ладони на коленях и, протяжно вздохнув, спросила Коновалова: арестует ли он ее.

Коновалов невнятно пожал плечами: ни да, ни нет, и сказал туманную фразу про долг и личную ответственность, без которой законопослушный гражданин не может считаться полностью законопослушным.

– Конечно, арестует! – засмеялся Рыльский. – И закуют тебя, Екатерина Николаевна, в кандалы по самую пипочку, повесят на плечо суму с табличкой «Она слишком сильно любила своего племянника» и отправят по диким степям Забайкалья на вечную каторгу!

– А чего это вы развеселились? – строго спросил его Коновалов.

Рыльский сказал, что на секунду представил себе состояние Виктора, когда тот услышал о том, что отпечатки его пальцев исчезли, нож перекочевал к Романову, и все вокруг наперебой признаются в совершенном им убийстве.

– Он, наверное, подумал, что сошел с ума!

Вот уж не знаю, о чем там подумал Виктор и думал ли он вообще о чем-нибудь, но лично я в этот момент подумал о том, что он никогда в уме и не был. Он всегда вел себя, как сумасшедший. Готов был в любой момент, по поводу и без повода, обидеть, ударить, сломать…

– А кстати, – вспомнил я. – Вы выяснили, что за сумасшедший сломал шпингалет?

– Это он, – одновременно ткнули пальцами друг в друга Коновалов и Романов.

– Вообще-то это действительно я, – секундой позже признался Коновалов. – Но придумал всё равно он.

– Зачем?

– Затем, что мы не могли доказать причастность Михаила к убийству Виолетты и Виктора Худобиных, – ответил Коновалов. – Улик-то нет! Вот мы и решили спровоцировать его на новое преступление. Для этого Василий Сергеевич придумал историю про извращенца Романова, которую вы, должно быть, еще помните… Вечером мы сломали шпингалет и сами якобы случайно обнаружили поломку. Потом Екатерина Николаевна, нижайший ей поклон за нечаянную помощь, вызвала Михаила починить окно, дав мне возможность спокойно рассказать ему нашу историю… Михаил, как я позже понял из его письма Курочкину, больно реагирует на воспоминание о своей погибшей дочери. Поэтому-то, как мы и предполагали, он решился на еще одно убийство.

– Какого письма? – не понял я. – Никакого письма я от Иванова не получал!

– Разве? – удивился Коновалов. – А я почему-то думал, что отдал его! Извини!