Читаем У стен Москвы полностью

«Не приходила, значит…» — пятясь назад и прикрывая дверь, с горечью думала мать. Собственно, Ермакова могла бы и не заглядывать к дочери. Она вчера вечером приехала из Березовска и, не застав Наташу дома, стала звонить ее подругам, спрашивать, не знают ли они, где ее дочь. Но никто не мог сказать ей ничего определенного. Никто из них не видел ее в этот день.

Надежде Васильевне ничего не оставалось, как набраться терпения и ждать. До двух часов ночи она не смыкала глаз, прислушивалась к каждому шороху на лестничной клетке, к каждому скрипу, думала, что вот-вот откроется дверь и войдет ее дочь. Но так и не дождалась ее.

«Куда же она подевалась?.. А может, заночевала у какой-нибудь новой подруги? — Эта мысль немного успокоила ее. — Как же я об этом раньше не подумала? Ничего, переночует, а утром явится домой».

Ермакова прилегла на диван, подложила под голову маленькую подушечку и задремала. Если бы во время этого короткого и чуткого сна кто-нибудь вошел в квартиру, она обязательно услышала бы. И тем не менее сейчас, поднявшись с дивана, она не утерпела, заглянула в комнату дочери. А вдруг она так крепко заснула, что не слышала, как открылась дверь и как вошла Наташа.

Надежда Васильевна постояла еще немного возле спальни, затем ее потянуло к комоду, на котором в красивой деревянной рамке стояло фото мужа. Она всегда поступала так, когда ей было трудно. Хотелось еще раз взглянуть на верного друга, вспомнить совместно прожитые годы, пожаловаться на судьбу.

Она с грустью смотрела на фотографию и вспоминала, как они вместе с дочерью два года назад провожали его на финскую кампанию. Перед ее глазами возникли перрон вокзала, огромный состав товарных вагонов, в одном из которых в тот осенний день уезжал на фронт ее муж — Петр Иванович Ермаков. Он стоял у вагона и виновато смотрел на нее и Наташу. Надежда Васильевна помнила, каким неуклюжим выглядел Петр в новой цигейковой ушанке, в грубой, топорщившейся шинели и больших кирзовых сапогах. Когда эшелон тронулся, он, сильно волнуясь, обнял двумя руками их с дочерью, поцеловал и вскочил в вагон… Поезд, набирая скорость, уходил от них все дальше и дальше. Петр высунулся из вагона и, махая рукой, что-то кричал им, но слов его уже нельзя было расслышать. Они с дочерью бежали вслед удаляющемуся поезду, махали платочками и тоже что-то кричали и на ходу вытирали свои заплаканные лица…

«Эх, Петр, Петр!.. Подвел ты меня, милый. Очень подвел. Оставил меня одну со взрослой дочкой. А как я одна справлюсь с ней, подумал ты об этом?.. Не подумал? Вот то-то и оно… — мысленно упрекала мужа Ермакова. — Если бы ты был с нами, все было бы иначе. Ты же знаешь, как она тебя любила. Тебе она скорее открыла бы душу, хоть ты и мужчина. А мне… Видно, не все говорит она мне, не все думы выкладывает передо мной. Вот чувствую сердцем, что с девкой что-то неладное творится, а что — не знаю…»

Щелкнул замок наружной двери. В квартиру вошел кто-то. Надежда Васильевна вскочила с места, выбежала в прихожую и у порога увидела дочь, С того момента, когда они виделись в последний раз, прошло всего шесть дней. Но за это короткое время, Наташа так сильно изменилась, что ее трудно было узнать.

В первую минуту Надежде Васильевне пришла в голову мысль о том, что Наташа попала под бомбежку. Она даже подумала, что ее вместе с другими завалило в каком-нибудь подвале и, пока к ней пришли на помощь, она пережила много тяжелых минут, была, быть может, на волоске от смерти.

Но когда она перевела свой взгляд с ее лица на совершенно чистое вечернее платье, на незапыленные лаковые туфельки, ей в голову пришла другая мысль. Она теперь знала, что с дочерью случилась беда. Теперь она думала только о том, что ее дочь не ночевала дома. И была она не у подруг, не у знакомых, а у мужчины. Для него она и надела свой лучший наряд.

— Ты… Ты где была? — еле сдерживая себя, спросила Надежда Васильевна.

Наташа не ответила. Она смотрела на, мать так, словно впервые видела ее. Этот безразличный, усталый взгляд, это молчание еще больше взвинтили Надежду Васильевну.

— Где ты была, я тебя спрашиваю?! — с угрозой еще раз спросила мать. — Ты!.. Тебя убить мало за твои ночные похождения!

— Убей… Ты даже не знаешь, какое доброе дело сделаешь для меня… — безразличным тоном ответила Наташа и усталой походкой, волоча за собой газовый шарфик, побрела в свою комнату.

Сердце Надежды Васильевны дрогнуло. Все ее прежние догадки показались теперь неправдоподобными и ничтожными. По отрешенному тону дочери, по ее словам Надежда Васильевна поняла, что с Наташей произошло что-то еще более страшное. Случилось, видимо, такое, после чего человек уже не дорожит ничем, даже собственной жизнью.

«Вместо того чтобы выслушать дочку, приласкать ее, сказать умное слово, ты, старая, бездушная женщина, начинаешь ругаться, грозишь ей…» — направляясь вслед за Наташей, мысленно ругала себя мать.