Читаем Ты где? полностью

Молчит.

– Да что с тобой, мам?!

– Ничего…

Почему я так мало её обо всем спрашивала?

Я всего лишь отвечала на вопрос, где я.

В том, что её что-то беспокоит, она призналась не мне. Моей старшей сестре Свете. Они всегда были словно подруги, а я младшая дочь для всеобщего воспитания. Оберегали они меня от всех бед тоже вместе.

Поэтому именно сестра первая из нашей семьи, кто прочитал эти пугающие строки: «Синдром умеренных когнитивных нарушений. С медленно прогрессирующими нарушениями…» и далее диагноз на четыре строчки неразборчивого почерка. Что все это значит – непонятно. Что нужно сделать, чтобы стало понятно – непонятно. Кроме как сделать огромный перечень дополнительных обследований, анализов и прочего.

Я, разумеется, ни о чём не подозревала и продолжала жить в том мире, где мамы – вечные, и с ними ничего не происходит.

Наверное, мои дети сейчас тоже так думают.

Тот год был для меня счастливым – я собиралась замуж. Мне было двадцать пять, и моя жизнь походила на сказку: настолько всё идеально складывалось. Так что от счастья вместе со мной замуж собиралась вся семья. Мы с мужем много работали (у нас с ним был свой маленький бизнес), планировали свадьбу, мероприятие должно было быть довольно большое, родственники съезжались со всего света. Мы много путешествовали и не считали дней от счастья.

На тот момент я уже год как жила с будущим мужем, поэтому свадебное платье привезла на хранение именно маме. Ведь будущий муж не должен ничего видеть.

Я прекрасно помню то равнодушие, которым она встречала все мои попытки привлечь её к свадьбе. Меня это поражало до глубины души.

Внутри меня поселилось чувство, что, отдав замуж старшую дочь, с младшей пережить это вновь уже не так интересно. И я немного отстранилась.

На свадьбе мама сказала очень короткую речь. Буквально что-то в духе: «Будьте счастливы!» – и всё, села на место. Почему у меня это не вызывало беспокойства, непонятно. Я думала лишь о том, что я маме больше не интересна.

Я знала, что у мамы есть некие претензии к состоянию своего здоровья, и все они мне казались не более чем милыми. Ведь она не могла пожаловаться на что-то конкретное, сформулировать мне точно, что не так. Поэтому мне казалось, что ей просто хотелось внимания и времени на себя.

Я чувствовала себя виноватой, что выпорхнула из маминого гнезда замуж, и, вероятно, она просто немного тяжело переживала этот момент.

Так вышло, что у мамы не было какого-то важного дела жизни с большой буквы, которому бы она посвятила всю свою карьеру. Она не была учителем, доктором, исследователем, писателем или музыкантом. У неё было два высших технических образования, она работала в своё время программистом, но в какой-то момент родилась я, сильно заболела, и всё своё время мама посвятила тому, чтобы поставить меня на ноги.

У меня были врождённые проблемы с почками.

Несколько лет мы скитались по врачам и больницам, пока они с папой не нашли «того самого» доктора. Он согласился взять меня на операцию и под своё крыло. С тех пор у мамы уже не было шансов – в больницах она проводила почти всё свободное время. А в свободное от больниц время она собирала мои анализы, давила вручную клюквенный морс, собирала целебные травки и, не переставая, искала новых и новых специалистов, которые могли бы улучшить положение моих дел.

С годами моё самочувствие улучшилось, больницы стали редкими, поэтому мама смогла вернуться на работу.

А потом волею судеб я попала в труппу детского театра, мама также влилась в коллектив активных родителей, которые ездили с труппой на гастроли, помогали детям, а также отвечали за разные технические моменты. Коллектив был очень дружным, я бы даже сказала, мы были семьёй.

Когда я выросла и перестала играть в театре, мама там осталась, более того, она стала главным бухгалтером и ещё долго вела бухгалтерию и занималась прочими делами театра.

Буквально незадолго до моей свадьбы она уволилась.

Я принялась не очень удачными способами пробуждать у мамы желание со мной поболтать. Но темы не находились вообще.

– Мам, привет! Как дела?

– Нормально.

– А ты ужинала?

– Ужинала.

– А что ты себе приготовила?

– Что-то приготовила. А какая разница?

– Ну мам, ну ты же любишь готовить?

– Да отстань ты от меня…

Но я была настойчива. Вскоре мама это поняла и покорно, без всякого интереса рассказывала, как порезала салат и потушила мясо.

Я звонила и доставала её расспросами, какие планы на день, а будет ли она вязать, а кого хочет пригласить в гости, и т. п. Ещё хуже, что я приезжала и заводила все эти заунывные разговоры лично.

Однажды мне пришла в голову гениальная идея. Мама шикарно вязала, но я давно не просила её ни о чём, а тут грандиозно замахнулась и попросила связать для меня огромную шаль. Типа пледа.

Боже мой! Через два месяца я получила самую кривую и, как оказалось впоследствии, последнюю, потому и любимую шаль от мамы.

Я ведь ещё не знала тогда, что первая стадия – это отрицание. И мой мозг изо всех сил пытался отрицать тот факт, что происходит нечто нехорошее. Что криво связанная шаль – это признак.

Чего-то очень страшного.