Читаем Тузы за границей полностью

«Началось», – подумал Фортунато. Он уже ориентировался в темноте, различал ее простенькое квадратное личико, подведенные глаза, понимал, почему она оказалась в темноте «Пинку Сарон», и хотел ее еще больше за то желание, которое ощущал в ней. Когда он вошел в нее, женщина ахнула, ее пальцы впились в его плечи, и глаза у него закатились.

«Да, да, да. Мир. Я покоряюсь».

Сила взвилась в нем, как раскаленная лава.

В самом начале одиннадцатого он вошел в «Берни Инн». Официантка, та самая, которая назвалась Мегэн, как раз выходила из кухни. При виде Фортунато она остановилась как вкопанная. Девушка, которая шла следом с подносом мясных пирожков, едва не врезалась в нее.

Конечно, она уставилась на его лоб. Фортунато не нужно было смотреться в зеркало, чтобы узнать, что его лоб снова вспух, раздувшись от энергии его раса[80].

Чернокожий красавец двинулся к ней через зал.

– Уходите, – пролепетала она. – Я не хочу с вами разговаривать.

– Клуб, – сказал Фортунато. – С уткой на вывеске. Ты знаешь, где он.

– Нет. Я никогда…

– Скажи мне где, – приказал он.

Ее лицо стало плоским и невыразительным.

– На той стороне Роппонги. У будки полицейского направо, потом два квартала прямо, потом полквартала налево. Бар перед ним называется «Такахасис».

– А то заведение, которое находится за ним? Как оно называется?

– У него нет названия. Там притон якудза. Это не Ямагучи-гуми и не какая-нибудь другая из больших семей. Просто какой-то маленький клан.

– Тогда почему ты так их боишься?

– У них есть ниндзя, воин-тень. Он – этот, как вы их там называете, туз. – Она взглянула на лоб Фортунато. – Выходит, как вы, да? Говорят, на его счету сотни убитых. Его никто никогда не видел. Сейчас он может быть в этом зале. А не сейчас, так потом. Он убьет меня за то, что я вам это рассказала.

– Ты не понимаешь. Они хотят меня видеть. У меня есть то, что им нужно.

Все было в точности так, как описывал Хирам. Серый оштукатуренный коридор и в конце его дверь, обитая бирюзовым дерматином при помощи больших латунных гвоздей. За ней к Фортунато подошла одна из девушек – взять куртку.

– Нет, – сказал он по-японски. – Я пришел поговорить с оябуном. По важному делу.

Девушка все еще не отошла от впечатления, которое произвела его внешность. Невежливость незнакомца стала последней каплей.

– В в вакаримасен, – неуверенно произнесла она.

– Нет, понимаешь. Ты понимаешь меня лучше некуда. Иди и скажи своему начальнику, что я хочу поговорить с ним. Живо.

Он ждал у входа. Зал был длинный и узкий, с низким потолком и зеркальным кафелем на левой стене, над рядом кабинок. Вдоль другой стены тянулась барная стойка с хромированными табуретами. В основном здесь были корейцы в дешевых синтетических костюмах и широких галстуках. Из-под их воротничков и манжет виднелись татуировки. Как только кто-нибудь из них поднимал на него глаза, Фортунато отвечал им тяжелым взглядом, и они отворачивались.

Было одиннадцать часов. Даже ощущая, как внутри его колышется сила, Фортунато был не вполне спокоен. Он ведь иностранец на чужой территории, в самом сердце вражеского оплота.

«Я не развлекаться сюда пришел, – напомнил он себе. – Я здесь затем, чтобы заплатить долг Хирама и убраться подобру-поздорову».

И тогда все будет хорошо. Среда еще даже не подошла к концу, а дело Хирама уже почти улажено. В пятницу «Боинг 747» улетит в Корею, а потом в Советский Союз с Хирамом и Соколицей на борту. А он будет предоставлен сам себе и сможет подумать о том, что делать дальше. Или, пожалуй, ему самому стоит сесть на этот самолет и вернуться в Нью-Йорк. Соколица сказала, что у них нет будущего, но, может быть, это не так.

Он любит Токио, но Токио никогда не ответит ему тем же. Японская столица позаботится обо всех его потребностях, позволит ему огромные вольности в обмен на даже самую слабую попытку соблюдать правила вежливости, ослепит его своей красотой, доведет до изнеможения своими изощренными чувственными утехами. Но он навсегда останется гайдзином, чужаком, никогда не заведет семью в стране, где важнее семьи нет ничего.

Девушка присела на корточки у последней кабинки, принялась объяснять что-то японцу с длинными завитыми волосами и в шелковом костюме. На его левой руке недоставало мизинца. Раньше якудза отрубали себе пальцы в искупление ошибок. Теперешняя молодежь, насколько Фортунато слышал, не слишком горячо одобряла эту традицию. Он собрался с духом и подошел к столику.

Оябун – на вид ему можно было дать лет сорок – сидел у стены. Две дзё-сан расположились рядом с ним, и еще одна напротив, между парой дюжих телохранителей.

– Оставь нас, – велел Фортунато девушке, которая его встретила. Она, не закончив робкого возражения, поспешила прочь. Один из телохранителей поднялся, намереваясь вышвырнуть наглого чужака. – И вы тоже, – сказал Фортунато, по очереди поглядев в глаза каждому из них и девушкам.

Оябун взирал на все происходящее с невозмутимой улыбкой. Фортунато низко поклонился ему. Главарь склонил голову:

– Меня зовут Канагаки. Присядете?

Фортунато уселся напротив него.