Когда я отложил журнал, внутри у меня все так клокотало, что я понял: я сейчас не смогу спокойно разговаривать с Тахионом, поэтому поднялся и отправился в отсек прессы – высказать Даунсу все, что я о нем думаю. Как минимум – убедительно доказать ему, что слово «чудовище» перед словосочетанием «маленький джокер» вполне можно было бы и опустить, хотя редакторы «Тузов» явно считали, что без него тут не обойтись.

Однако Проныра увидел меня и перехватил на полпути. Видимо, общение со мной все же прибавило ему соображения, по крайней мере настолько, чтобы понять, до какой степени я буду расстроен, потому что он с места в карьер принялся оправдываться.

– Эй, я только написал статью, – начал он. – Все заголовки делали в Нью-Йорке, и рисунок тоже, я их даже не видел. Послушайте, Дес, в следующий раз я скажу им, чтобы…

Что именно он собирался мне пообещать, я так и не узнал, потому что как раз в эту секунду Джош Маккой подошел к нему сзади и похлопал по плечу свернутым в трубку номером «Тузов». Когда Даунс обернулся, Маккой обрушил на него град ударов. Первый же из них переломал Даунсу нос с тошнотворным хрустом, от которого меня замутило. Затем Маккой разбил Проныре губы и лишил его нескольких зубов. Я обхватил Джоша руками и хоботом обвил его шею, чтобы попытаться удержать его, но он силен как черт и совершенно не соображал от ярости, поэтому отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи. К счастью, вовремя подоспел Билли Рэй и разнял этих двоих до того, как Маккой успел натворить серьезных дел.

Остаток полета Проныра просидел в хвосте самолета, под завязку накачанный болеутоляющим. Он умудрился оскорбить еще и Билли Рэя, заляпав его белоснежный костюм кровью. Билли просто помешан (и это еще слабо сказано!) на своей внешности, а ведь «эти чертовы пятна», как он жаловался всем и каждому, «теперь ничем не выведешь».

Пока Маккой дубасил Проныру, Соколица набросилась на доктора. Их стычка носила менее, гм, физический характер, чем та, свидетелем которой стал я, но в драматизме ничуть ей не уступала, как сказал мне Говард. Тахион безостановочно извинялся, но никакие извинения, казалось, не могли погасить ярость крылатой красавицы. Такисианину еще повезло, что ее титановые когти были надежно упакованы в багаже.

Оставшееся до конца перелета время доктор провел в салоне первого класса в компании бутылки «Реми Мартен», и вид у него был несчастный, как у щенка, напрудившего на персидский ковер. Будь я более жестоким, я мог бы подняться туда и высказать ему еще и свои претензии, но у меня просто не хватило духу. Любопытно, но в докторе Тахионе есть что-то такое, что мешает долго на него сердиться, сколь бы бестактно и возмутительно он себя ни вел.

Наплевать! Я с нетерпением жду нового этапа нашей поездки. Из Гонконга мы летим на материк, где посетим Кантон, Шанхай, Пекин и прочие столь же экзотические места. Я собираюсь пройтись по Великой Китайской стене и увидеть Запретный город. Во время Второй мировой я решил пойти в моряки, надеясь посмотреть мир, но всю войну просидел в штабе в Байонне, Нью-Джерси, занимаясь писаниной. Мы с Мэри хотели наверстать упущенное чуть позже, когда дочка подрастет, а наше финансовое положение станет более устойчивым.

Да, мы строили свои планы, а такисиане тем временем строили свои.

Долгие годы Китай был для меня воплощением всего того, что я не сделал, олицетворением тех мест, где я хотел побывать, но так и не побывал, – моей личной «Историей Джолсона». И вот он наконец замаячил у меня на горизонте. Как тут не поверить, что смерть и в самом деле близка?

Льюис Шайнер

Час «Ч»

В витрине магазина громоздилась пирамида из телевизоров, настроенных на один и тот же канал. Экраны показали приземление «Боинга 747» в аэропорту Нарита, потом камера отъехала и появился журналист. Затем сцена в аэропорту сменилась рисунком, на котором был изображен карикатурный Тахион, мультяшный самолет и подпись по-английски: «Упакованный борт».

Фортунато остановился перед магазином. Уже темнело, неоновые иероглифы вспыхнули повсюду и зажили своей красной, синей и желтой жизнью. Звук не проникал сквозь стекло, и Фортунато беспомощно смотрел, как на экране мелькают кадры с Хартманном, Кристалис и Джеком Брауном.

Он понял, что сейчас покажут Соколицу, за миг до того, как она появилась на экране – губы чуть приоткрыты, глаза скользнули мимо камеры, волосы развеваются. Чтобы предсказать ее появление, ему не нужна была сила дикой карты. Даже если бы она у него еще была. Фортунато знал, что ее покажут, потому что именно этого он и боялся. Он взглянул на свое отражение в стекле поверх изображения крылатой красавицы, расплывчатое, призрачное.