Читаем Тупик полностью

Дверь в будущее. Небольшая, узкая, только бочком можно пройти и наклонив голову, но всё-таки Дверь. Да даже если и маленький совсем лаз — такой, что только на четвереньках можно проползти или вовсе по-пластунски, — всё равно это Дверь, это Надежда. Люди и не через такое проходили. Люди проходили через малюсенькую щель, через замочную скважину, через поры в стене. Надо смотреть — если всё глухо, четыре стены, ты и больше ничего — может, где-то есть в стене дырочка полмиллиметра. И если есть — ты можешь думать, что, быть может, однажды ты сможешь пройти сквозь неё, и тебе будет легче от неё в твоих четырёх стенах. А ещё: все стены — это пена, и вообще все вещи. В Будущее есть Дверь. Но хочу ли я в будущее? Может быть, я хочу туда, куда нет двери и быть не может? Дверь в Будущее — это так, временное успокоение, якорь для внимания, объект для медитации, но не более того. Дверь в Будущее — это как таблетка феназепама. А на самом деле мне туда не надо. Мне не надо входить в эту Дверь. Мне надо пройти сквозь стену в совсем другое место. Надо залечить раны, приложить руку к стене и почувствовать, как она медленно плывёт. Войти в неё, в зыбкую пену стены, ослабить натяжение связей внутри неё, увидеть, какая она на самом деле мягкая, текучая, сквозная, и пройти туда, за неё.

Лет до 22-х я предполагала, что буду заниматься философией и останусь преподавать её в Университете, где я училась. Так вполне могло сложиться: на кафедре меня ценили, университет я закончила с отличием, поступила в аспирантуру. Но некоторым образом, по причинам экзистенциального характера, всему этому не суждено было сбыться, и я надолго выпала из жизни. Ещё с подросткового возраста я осознавала себя поэтом, с семнадцати лет печаталась и выступала со стихами, но в студенческие годы я думала, что одно другому не мешает, и я могу быть поэтом и профессионально заниматься философией одновременно. А потом я оказалась в полной растерянности и психологической неспособности изменить ситуацию, хотя казалось, что формально все возможности у меня были. Это было что-то вроде выученной беспомощности, полной утраты ориентации в пространстве жизни, жуткой потерянности, когда весь ресурс расходовался просто на выживание, а занятия академической наукой казались роскошью, требующей более сытой и спокойной жизни, чем я могла себе позволить.

Я поступила когда-то на философский по велению сердца. Поступила потому, что ещё когда я была ребёнком, мне явилась София, и я полюбила её.