У нас есть время всё исправить, надо постараться: Вальтер жив, это главное. Сходите с внучкой в парк, покормите лебедей, купите ей игрушки, станьте обычными людьми, дедушкой и бабушкой. И когда Вальтер выйдет из своей «больнички», не будет вас бояться, как чумы.

Роза говорила и говорила, а родители слушали её: взрослая женщина укоряла их, учила жить. Руки дочери комкали край дневника, матери хотелось разгладить задравшийся кусочек плотной бумаги, но она боялась пошевелиться. Голос, который звенел в вечернем сумраке, им был незнаком, как и выражение лица, тонко очерченного, похожего на дивный цветок. Посмотрев на ничего не соображающих родителей, Роза махнула рукой и поднялась к себе в комнату: зачем зря распаляться, ничего не понимают, может быть, вечером спросят у Бога и он скажет им, что надо делать.

До отъезда домой Роза помогала матери, бестолково слонявшейся по дому.

По утрам распахивала настежь окна, чтобы проветрить затхлый запах в комнатах. Выходила в сад, срезала цветы с дрожавшими капельками дождя на лепестках, расставляла в вазах, чтобы хоть как-то оживить унылую картину. Она часто сожалела, что была сурова с родителями, враз постаревшими после того, что случилось с сыном. Родители ходили за ней по пятам и заглядывали ей в глаза, стараясь угодить.

Мать слушала Розу и ужасалась: чужая взрослая женщина холодным голосом обвиняет их в том, что случилось с Вальтером. Где та девочка, которую они растили и давали всё, что могли, как умели? Маленькая Роза упала вниз головой во дворе, и на макушке стала расти огромная шишка – «медвежья», как потом им сказала медсестра. Два километра они с мужем несли её на руках по полю, продираясь сквозь высокую траву:

– Она умрёт, быстрее, быстрее, – истерично кричала она на мужа. Он на мгновение останавливался и прислушивался, дышит малышка или нет.

В девятом классе дочь закатила истерику, что они не смогли отправить её в поездку вместе с классом, а потом, когда с трудом заняли деньги у знакомых, не поехала никуда: «Не хочу», – был весь ответ, закрылась в комнате и не выходила все каникулы.

Переехали в Германию, потому что были уверены, что здесь закон справедливый. Да, это оказалось правдой: наказали Вальтера справедливо, как сказала вчера Роза. Всё знает, холодная и неприступная, разговаривает сквозь зубы, как будто мы виноваты в чём-то. Мать уже боялась рот открывать: едкий ответ или презрительный взгляд, обвинения сыпались из уст умной дочери, всё плохо, всё не так. И случай, тот жуткий случай в больнице, когда она пришла проведать мать после школы.

– Убери, пожалуйста, грязную тарелку с тумбочки.

– Ну да, умираешь, а всё блюдешь чистоту, как ты достала меня с уборкой, даже здесь не дашь минуты посидеть спокойно! – начала кричать Роза в лицо матери. – Что смотришь? Разве не правду я говорю, одна уборка у тебя на уме!

Сил не было ответить ей, просто отвернулась и закрыла глаза. Обе плакали. Чем старше становилась дочь, тем чаще случались приступы агрессии, непонятные матери.

Розу тошнило. Тошнило от чистоты, от бесконечных уборок и стирок. Постельное бельё меняли раз в две недели, замачивали на два часа в холодной воде, прокручивали в стиральной машине, полоскали несколько раз, кипятили в огромном алюминиевом баке с вывернутыми ручками. Роза поднималась на цыпочки и мешала булькающее бельё, через какое-то время натужно тащили с матерью горячий бак во двор, вываливали содержимое в корыто и полоскали в холодной воде, которую она таскала вёдрами из крана на соседней улице. Потом синили, разводили крахмал и переворачивали простыни, пододеяльники и наволочки, чтобы сероватый разведённый крахмал разошёлся равномерно. Затем Роза бежала вытирать бельевые верёвки во дворе, трясли каждую вещь за четыре угла, развешивали и закрепляли прищепками. Через два часа летом, через день в зимнее время складывали пополам хрустящее бельё и заносили домой: выгладить так, чтобы не было ни одной морщинки, перестилить постель, чтобы всё бельё было натянуто, как струна.

Это было детство Розы, разбавленное молитвами родителей и беспрестанными гостями в доме. Она клялась себе: когда у неё будет свой дом, ни одна чужая нога не переступит его порог. Чего стоили родные братья и сёстры матери, амбициозные, крикливые и неугомонные? Избави бог от такой родни и гостей. Родители не замечали ничего: ни её ненависти к ним, к родне, к гостям, жадно чавкающим за столом в перерыве между молитвами. Им было всё равно, что из-за их сборищ Розу презирали в школе. Потом семье пришлось переехать в Россию, жили почти год в сарае на краю села, потом этот дурацкий плакат на Красной площади, где её сфотографировали с закрытыми глазами и открытым ртом. На фотографии стояла девочка с нелепо торчащими волосами, похожая на чучело, набитое соломой.

Глава 21