Читаем Цезарь полностью

Вы ведь не знали, не правда ли, дорогие читатели, что Цицерон получил этот почетный титул победоносного военачальника?

Тем не менее Плутарх этот факт удостоверяет.

Правда, Цицерон, будучи по-настоящему умным человеком, понимал, что его звание оратора может бросить тень на его титул императора, и не злоупотреблял лавровым венком.

Однако время от времени его бахвальство прорывалось наружу.

«Это невозможно, — отвечал ему Цицерон, — в Киликии больше нет пантер: все они бежали в Карию, вознегодовав, что лишь с ними по-прежнему ведут войну, в то время как кругом царит всеобщий мир».[99]

Вскоре, покинув свою провинцию, где среди всеобщего мира ему больше нечем было заняться, он на пути домой сделал остановку на Родосе, проведя там некоторое время среди своих старых друзей и старинных знакомых, и, наконец, прибыл в Рим, застав его в лихорадочном возбуждении и накале, в том состоянии, в каком пребывают города накануне междоусобной войны.

По его прибытии сенат хотел присудить ему триумф, но мы помним, насколько высоко Цицерон ценил хорошие отношения со всеми на свете.

Он ответил сенату, что для него было бы куда большим удовольствием следовать за триумфальной колесницей Цезаря, если бы было достигнуто его примирение с Помпеем, нежели получить триумф самому.

Что же касается Помпея, то он замечал, как возвеличивается Цезарь, но, казалось, его не страшили гигантские размеры, которые тот приобретал.

Он видел в своем сопернике лишь мятежного римского трибуна, сообщника Катилины, подстрекателя Клодия.

Он не видел в нем Цезаря.

Кроме того, облеченный безраздельной властью, он, как это нередко случается со всемогущими людьми, стал навлекать на себя справедливые упреки за многочисленные злоупотребления.

Он издал законы против тех, кто покупает голоса избирателей или обманом добивается судебных решений в свою пользу.

Это были справедливые законы, обрекавшие виновных на заслуженное наказание.

Тем временем против Сципиона, его тестя, было выдвинуто обвинение.

Помпей пригласил к себе триста шестьдесят судей и обратился к ним с просьбой быть благосклонными к обвиняемому.

В итоге обвинитель, увидев, что Сципион возвращается домой в сопровождении трехсот шестидесяти судей, отказался от своего обвинения.

Помпей законом запретил восхвалять обвиняемых в ходе судебного процесса.

Но, когда против Планка, его друга, было выдвинуто обвинение, он сам явился в суд, чтобы восхвалять его.

Катон был в числе судей.

Всеобщая продажность не затронула этого человека: он обеими ладонями заткнул себе уши.

— Что ты делаешь? — спросили у него коллеги.

— Не подобает мне, — ответил Катон, — слушать, как вопреки положениям законов восхваляют обвиняемого, особенно если восхваляет его тот, кто эти законы издал.

Вследствие этого Планк дал Катону отвод.

Но, хотя Катон был удален из числа судей, Планку, тем не менее, вынесли обвинительный приговор.

Этот приговор привел Помпея в столь дурное расположение духа, что, когда спустя несколько дней Гипсей, притязавший на консульскую должность и подвергшийся обвинению, подобно Планку и Сципиону, подкараулил Помпея, выходившего из бани и отправлявшегося ужинать, и бросился ему в ноги, тот недовольным тоном произнес:

— Оставь меня в покое, ибо ты все равно ничего не добьешься своими просьбами, кроме того, что мой ужин остынет.

Между тем, во время своего путешествия в Неаполь, Помпей тяжело заболел; однако он поправился, и, по совету грека Праксагора, неаполитанцы совершили в честь этого выздоровления благодарственные жертвоприношения.

Этому примеру последовали соседние с Неаполем города, и, в конце концов, это рвение так распространилось по всей Италии, что не было ни одного города, большого или малого, который не справлял бы в течение нескольких дней этих празднеств выздоровления.

Ну а когда Помпей вернулся в Рим, население встречало его торжественным шествием, люди украшали себя цветочными венками и устраивали в его честь общие пиршества, и шагать ему приходилось исключительно по грудам цветов и лавровых ветвей.

В итоге, по возвращении в Рим, опьяненный своим триумфальным возвращением, Помпей с презрением отвернулся от грозы, собиравшейся на Западе.

Он стал еще меньше сомневаться в своем будущем, после того как ему продлили полномочия еще на четыре года и разрешили ежегодно брать из государственной казны по тысяче талантов на жалованье войскам, а также их содержание.

Но и Цезарь, со своей стороны, полагал, что будущее за ним, и считал, что коль скоро Помпею оказывают столько почестей, то и ему не смогут в них отказать.

Друзья ходатайствовали за него в его отсутствие.