И солдаты, смирившись, повторили за ним:

— Умрем!

Они ждали удара, который уже не могли отразить.

Там, среди всех этих людей, которых Аттей обрек подземным богам, были два грека, два жителя города Карры; их звали Иероним и Никомах; они советовали Публию проложить себе путь, пробив брешь в окружавшей их железной стене, и бежать по известным им дорогам в сторону Ихн, города на Евфрате.

Если им удастся добраться до этого города, жители которого приняли сторону римлян, они будут спасены.

Публий огляделся по сторонам.

Он увидел поле боя, покрытое телами мертвых и умирающих; увидел, что среди тех, кто окружал его, большинство были ранены и не могли последовать за ним.

— Нет, — ответил он грекам, — я остаюсь.

— Но если ты останешься, — сказали они, — то смерть неизбежна.

— Нет такой страшной смерти, — ответил молодой человек, — которая заставила бы Публия покинуть тех, кто умирает вместе с ним. Что же касается вас, — добавил он, — то вы греки, а не римляне; спасайтесь.

И, протянув им левую руку — ибо его правая была пробита стрелой, — он отпустил их.

Греки пустили своих коней в галоп и исчезли в вихре пыли, поднятой парфянами.

Один из них спасся и добрался до Ихн, где рассказал о случившемся и о том, как он покинул Публия и каковы были последние слова благородного молодого человека, обращенные к нему.

Когда они скрылись, Публий обернулся к тем, кто стоял рядом с ним.

— Ну а теперь, — сказал он, — поскольку нам остается лишь умереть, пусть каждый умрет так, как ему будет угодно.

И поскольку, не владея правой рукой, пронзенной стрелой, он не мог убить себя сам, ему пришлось подставить зазор в панцире своему оруженосцу, и тот вонзил ему меч в левый бок.

Публий испустил вздох и упал.

Цензорин умер так же.

Мегабакх убил себя сам.

Оставшиеся убили себя все до последнего, за исключением тех немногих, кого захватили живыми и кто рассказал подробности этой ужасающей катастрофы.

Парфяне, узнав от своих пленников, какой высокий ранг занимал молодой Публий Красс, отсекли ему голову, надели ее на пику и двинулись с ней против главных сил римского войска.

XLIII

Атака на парфян, предпринятая Публием, все же дала римской армии небольшую передышку.

Красс, видя, что его теснят меньше, чем прежде, собрал свои войска, которые, сохраняя построение, начали отступать к гряде холмов, способной хотя бы отчасти ослабить напор парфянской конницы.

Его глаза, исполненные надежды, были постоянно обращены в ту сторону, где скрылся из виду его сын и откуда он ожидал увидеть его возвращение.

Публий, со своей стороны, несколько раз отправлял к отцу гонцов, требуя у него помощи, но те, кого он послал первыми, пали под стрелами парфян.

В самую тяжелую минуту Публий повторил ту же попытку.

Одному из посланцев удалось, избегнув тысячи смертей, пробиться сквозь вражеские ряды, и в тот момент, когда Красс уже почти достиг первого из холмов, к которым отступало его войско, он вдруг увидел несущегося к нему во весь опор всадника и остановился, чтобы подождать его.

— Красс! — крикнул ему гонец. — Твой сын и его люди погибнут, если ты немедленно не пошлешь им помощь.

Сказав это, всадник рухнул с лошади, как если бы ему достало сил лишь на то, чтобы прискакать сюда и произнести эти слова.

Красс на минуту замер в нерешительности, но затем чувства взяли верх и он приказал армии повернуть и идти на помощь его сыну.

Но не успели римляне пройти в указанном направлении и ста шагов, как со всех сторон снова послышались крики и одновременно раздался все тот же ужасающий рев парфянских тамтамов.

Римляне остановились, ожидая нового сражения.

Парфяне показались вновь.

Они рассредоточивались вокруг римлян, по-прежнему охватывая их кольцом, в то время как одна более плотная группа двинулась прямо на них.

Впереди этого отряда ехал человек, неся на острие копья человеческую голову, и кричал:

— Кто родители того, чью голову вы видите, и какого он роду? Говорят, что его отца зовут Красс, но мы этому нисколько не верим: невозможно, чтобы столь благородный и столь блистательно доблестный юноша, как тот, кому принадлежала эта голова, был сыном такого трусливого и бездушного отца.

Римляне вгляделись в этот страшный трофей и узнали в нем голову Публия.

Никто никак не отозвался на эти слова, за исключением Красса, горестно вскрикнувшего и спрятавшего лицо за своим щитом.

В тот день римляне видели много ужасного, но ничто не надрывало им сердце так, как это зрелище.

Самые мужественные сердца затрепетали.

Самые закаленные души ослабели.

Так что среди всех этих проявлений малодушия несчастный отец первым вновь обрел мужество.

Он с решительным видом огляделся вокруг и, видя, что все сражены этой бедой еще сильнее, чем страхом, вскричал: