Этот устрашающий звук исходил от обтянутых кожей полых медных сосудов, по которым парфяне колотили молотками.

«Потому что эти варвары, — говорит Плутарх, — верно подметили, что из всех наших чувствований именно слух легче всего приводит душу в смятение, скорее всего возбуждает страсти и с наибольшей силой лишает человека способности к здравому рассуждению».[87]

Услышав этот звук, римляне остановились в оцепенении; в тот же миг парфяне, сбросив покровы, прикрывавшие их латы, рассредоточились по равнине, по которой, казалось, прокатились огненные волны.

Во главе варваров находился Сурена, облаченный в золоченые доспехи и гарцующий на таком ослепительном коне, что казалось, будто его выпрягли из солнечной колесницы.

Римляне поняли, что настал час жестокой, смертельной битвы; и, тем не менее, они далеко не догадывались, с каким врагом имеют дело.

С громкими криками парфяне двинулись вперед, чтобы взять римлян на копье; они были так многочисленны, что не стоило и пытаться сосчитать их.

Они приблизились к солдатам Красса на расстояние в сто шагов, но, увидев глубину рядов своих врагов и то, что, благодаря плотно сомкнутым щитам, все эти люди образовали непроницаемую стену, они нарушили свой строй, повернули обратно и рассеялись.

Римляне ничего не поняли в этом отступлении.

Было очевидно, что они вовсе не избавились от врага и что на глазах у них осуществлялся какой-то маневр, смысл которого вот-вот должен был проясниться.

И действительно, вскоре они увидели, что вокруг них, на расстоянии примерно в четверть лиги, огромным кольцом взметается облако пыли, постепенно приближаясь к ним, а посреди этой тучи змеятся молнии, в то время как ужасающие молотки, по-прежнему ударяя в медные сосуды, продолжают воспроизводить раскаты грома.

Красс понял, что его хотят задушить в железном кольце.

И тогда он двинул вперед велитов, приказав им разбить звенья этой цепи.

Было видно, как они ринулись вперед, пошли в атаку, а затем вернулись в беспорядке…

У некоторых из них руки, ноги и даже туловища были пронзены стрелами длиной в пять футов!

Солдаты с ужасом заметили, что эти стрелы пробивают даже щиты и панцири.

Примерно в трехстах шагах от римлян парфяне остановились.

Затем дневной свет, казалось, померк под тучей стрел, после чего раздался вопль боли, исторгнутый одновременно пятью сотнями легких.

Это смерть начала наносить удары, ворвавшись в ряды римлян и оставляя страшные раны.

XLII

В течение нескольких мгновений, тех мгновений, что длятся вечность, парфяне продолжали выпускать свои стрелы одновременно со всех сторон, не имея даже нужды целиться, настолько плотную массу представляли собой римляне в том боевом порядке, в какой приказал им построиться Красс.

Так что каждая из этих ужасных стрел попадала в людскую цель, живую и трепещущую.

Их удары отличались невероятной силой.

Парфянские луки были такими мощными, такими огромными и такими гибкими, что пущенные из них стрелы летели с неотразимой стремительностью.

Положение римлян было ужасающим.

Оставаясь на месте, они становились мишенями для стрел; когда же они пытались прорваться вперед, та часть кольца, какая подвергалась их атаке, отступала перед ними, но, пока те парфяне, что, уклоняясь от столкновения с ними, убегали, на бегу пуская в них стрелы, те, что оставались на месте, осыпали их стрелами с обоих флангов, которые оказывались неприкрытыми.

Вся армия целиком была захвачена в ловушку.

Однако у римлян еще оставалась надежда, что, исчерпав запасы стрелы в своих колчанах, парфяне отступят.

Но эта надежда длилась недолго.

В тылу парфян водили по кругу верблюдов, навьюченных стрелами, и порожние колчаны вновь наполнялись.

И тогда Красс осознал глубину бездны, в которую он угодил.

Он послал приказ своему сыну.

Публий Красс имел под своим начальством большой отряд конницы и, кроме того, тех галлов, что, сражаясь полуголыми, в быстроногости почти не отличались от лошадей.

Ему следовало любой ценой развязать рукопашный бой.

Рыча как лев, окруженный охотниками, молодой человек только и ждал этого момента.

Он взял тысячу триста конников, в том числе тысячу тех, что дал ему Цезарь, и восемь когорт пехоты, составленных наполовину из римлян, наполовину из галлов, и ринулся на парфян, гарцевавших неподалеку от него.

Те, то ли не желая подвергаться удару, то ли подчиняясь приказам Сурены, немедленно отступили.

— Они бегут! — крикнул Публий Красс.

— Они бегут! — повторили солдаты.

И всадники и пехотинцы бросились в погоню за врагом.

Во главе этих солдат, которые, выказывая необычайную ярость, словно обрекли себя на смерть, находились Цензорин и Мегабакх.

Один был римлянин, другой варвар, на что, по крайней мере, указывает его имя.