По прибытии в Рим он узнал, что Клеопатра только что родила сына, которому люди дали имя Цезарион…

LXXIX

Рим крайне нуждался в Цезаре, и победителю настало время вернуться туда.

Его сильно порицали за то, что он провел девять месяцев в Египте, и победа над Фарнаком, достигнутая им в ходе пятидневной кампании и пятичасового сражения, не могла послужить ему извинением за связь с Клеопатрой.

И в самом деле, стоило Цезарю покинуть Клеопатру, и с войной было покончено за полтора месяца.

Но подобное малодушие даже не приходило ему в голову.

Кроме того, он сам говорит, что более трех месяцев его удерживали там северо-западные ветры.

Остается еще упрек, что с его стороны было опрометчиво вступить в Александрию, имея под своим командованием всего лишь три тысячи двести солдат.

Но Цезарь рассчитывал на авторитет своего имени; Цезарь не обладал ничем, кроме этого авторитета, когда, переправляясь на одном-единственном корабле из Европы в Азию, он столкнулся с помпеянским флотом, которым командовал Кассий, и флот этот по первому требованию Цезаря сдался ему.

«Кто мог поверить, — говорит Мишле, — что нильская мошкара осмелится напасть на победителя галлов?»[134]

Тем не менее, что бы ни препятствовало возвращению Цезаря в Рим, Рим в его отсутствие перевернули вверх дном два человека: Антоний и Долабелла.

Антоний, командующий конницей; Долабелла, народный трибун.

Несомненно, подобно полководцам Александра Македонского во время его похода в Индию, Антоний и Долабелла полагали, что из этой дали Цезарь уже не вернется.

Именно Антоний своими безумными выходками положил начало опьянению властью, которому спустя много лет предстояло вскружить голову императорам.

В Риме только и говорили, что о выходках Антония.

С тех пор, как мы выпустили его из виду, им овладела весьма странная мысль: он вообразил себя потомком Геракла.

Единственной подоплекой такой фантазии служило древнее предание, гласившее, что Антонии ведут свой род от Гераклидов, потомков Антона, сына Геракла.

Но дело тут обстояло, как с авгурами, о которых говорит Цицерон и которые не могли смотреть друг на друга без смеха.

Антоний стал старше на пять или шесть лет с того времени, когда о нем и Курионе ходили дурные слухи.

Борода его сделалась густой и черной; лоб его расширился, а его нос горбинкой принял очертания орлиного носа Геракла; к тому же он обладал колоссальной физической силой.

Всего этого было явно недостаточно для того, чтобы в самом деле быть потомком Геракла, но вполне достаточно для того, чтобы в присутствии Антония никто такого не оспаривал.

Впрочем, он делал все возможное, чтобы походить на Геракла одеждой, как он походил на него чертами лица, и всякий раз, появляясь перед большим скоплением народа, опоясывал тунику у самых бедер, пристегивал к поясу длинный меч, поверх одежды набрасывал на плечи дерюжный плащ и сражался на Марсовом поле с первым встречным; не раздеваясь, весь в поту, покрытый пылью, бросался в Тибр и переплывал его туда и обратно; похвалялся по любому поводу; высмеивал других; на глазах у всех пил и ел у дверей харчевен вместе со своими командирами, офицерами и даже солдатами; имел множество безумных любовных связей; все ночи напролет проводил в постыдных заведениях, а утром выходил оттуда пьяным; захотев блевать, делал это без всякого стеснения, прямо на улице, укрывшись за плащом, протянутым ему кем-то из друзей; водил компанию с мимами и скоморохами, в особенности с Сергием, который имел на него огромнейшее влияние; катался с куртизанкой Киферидой по улицам Рима, восседая в колеснице, запряженной двумя львами; отправляясь в дальние города, возил ее за собой в дорожных носилках, с такой же свитой, какая полагалась его матери, и с такими же почестями, какие той оказывали; заставлял носить за ним предназначенную для его трапез золотую и серебряную посуду, какую не выставляли даже во время триумфальных шествий; в городах, через которые проезжал, выбирал дома самых именитых матрон, чтобы поселить там своих танцовщиц и арфисток, и все это в то время, когда Цезарь спал в лагере, лежа в своем плаще на голой земле, топил Птолемея в Ниле и громил Фарнака в Понтийском царстве.

При всем том Антоний был щедр, щедр до расточительности.

Как-то раз он приказал своему управляющему отсчитать двести пятьдесят тысяч драхм для одного из своих друзей.

Управляющий отсчитал эти деньги, но, вместо того чтобы отдать их, рассыпал их на полу в тот момент, когда там должен был пройти Антоний.

— Что это такое? — спросил Антоний, увидев лежащие на видном месте деньги.

— То, что ты приказал мне отсчитать для твоего друга, — ответил управляющий, надеясь, что при виде этой огромной кучи денег Антоний одумается.

Однако Антоний понял его замысел.

— Как! — воскликнул он, разыгрывая удивление. — Двести пятьдесят тысяч драхм — такая малость?! Прибавь еще столько же!

И друг получил пятьсот тысяч драхм вместо двухсот пятидесяти тысяч.