Читаем Царь с царицей полностью

– …Время все испепелит – даже железо, не то что… Жалкие человеческие пожитки… Телесную оболочку… Но ты должен знать всю правду… Тринадцать лет тому назад мои братья и родичи – вся партия Захарьиных, вместе с союзниками – сделали все возможное, чтобы… во время пожара уничтожить Глинских… Это мне Сильвестр напомнил… Других грехов, кроме косвенного участия в поджоге Москвы, ритуального убийства Юрия Глинского в Успенском соборе… тринадцать лет тому назад ни у кого из моих братьев, родичей не было… Но были и дьявольские иудейские поджигатели, и ритуальное убийство в Успеньи… Вот за это или за что другое в борьбе династий и родов меня обязаны были какие-то темные силы принесли в жертву… И принесли…

– Не принесут… – гневливо, теряя крохи самообладания, пообещал царь. – Тебя устрашили гневом небесным, а твои и мои враги узнают страшный земной гнев царя Третьего Рима…

Она на пределе всех своих сил прошептала:

– Не мсти, родной, Сильвестру, Адашеву и моим братьям – тебе это зачтется… Если не выполнишь мою последнюю просьбу, то гнев Божий падет и на…

Она откинулась и потеряла сознание… Иван крикнул, чтобы прибежали люди за дверью. Приставив к ней докторов и охрану, Иван в отчаянье возвратился в уничтожаемый дьявольски сильным огнем город – ведь страшный пожар может дорваться и до Коломенского, если его вовремя не остановить. А его нужно остановить – во что бы то ни стало, ради жизни его царского семейства, отправленного в Коломенское… Он был, как на войне…

Сей пожар странным образом несколько раз, то ли три, то ли четыре раза, снова возобновлялся. И уже невозможно было определить, ветер ли вновь поджигает деревянные постройки, или орудуют те же таинственные поджигатели, что хозяйничали в столице тринадцать лет тому назад – во время окропления улиц и церквей «сердечными» колдовскими жидкостями – Глинских ли, или кого еще. Меньше всего он думал о Захарьиных, ненавистниках Глинских, Адашеве, о попе-интригане, великом постнике и страже душ царских Сильвестре, напугавшем до смерти царицу гневом Божьим – и вот на тебе, вот он гнев, огонь и пепел…

Царь воевал с огнем, как никогда не воевал до этого – ни на одной из войн… Может, и никогда так не повоюет… Воевал на войне с пожаром, что стоила самых смертельных битв – и на этой московской войне 1560 года многие люди лишились жизни и остались изувеченными. Он бесстрашно ворвался в само лоно пожарища – осыпаемый искрами, горящими головешками, которые встречный ветер швырял ему в лицо… Никогда потом московские жители и воины не видели рядом с собой такого самоотверженного, ничем неустрашимого царя… Он сам мог бы несколько раз погибнуть, как гибли люди вокруг, сгорая заживо и под ударами рушившихся балок… Более того, по чьему-то таинственному темному замыслу царь Иван Грозный просто был обязан погибнут в огне этого страшного мистического пожара через тринадцать лет после подобного… В жерле того бунтошного пожара жертвенным агнцем был избран Юрий Глинский, растерзанный безумной науськиваемой толпой в Успенском соборе под иконой Владимирской Богородицы, в жерле этого должны были погибнуть, как минимум, царица, а по максимуму, царь с царицей…

Только теперь было не до бунта: царь своей бесстрашностью и фанатизмом защитника своего царского семейства, столичного града Третьего Рима возбудил такое неслыханное рвение, такой неповторимый духовный подъем у знатных вельмож, дворян и бояр, и простых соплеменников, купцов, мастеровых, воинов, что все на редкость самоотверженно и страстно кидались в пламя, ломали и тушили горевшие здания и постройки, лазали по кровлям и по стенам… Взаимовыручка русских во время страшного пожара в их горящем царстве была удивительна… Даже тогда, когда кто-то случайно или нарочно пихнул Ивана с закопченным лицом и обгорелой одеждой в спину и он оказался в огне, его, вытащили оттуда, выручили, забывши в пылу спасения, что это царь, как выручали всех без различия в чинах и званиях… Сгоревших, пропавших и изувеченных в лихе московского июльского пожара была уйма, огромная траурная уйма – но битва с огнем была выиграна…

Царице в горячечном бреду, как в лихом пламени, становилось все хуже и хуже. Заморские медики со своими целебными снадобьями так и не прибыли, а обильные микстуры и порошки доморощенных врачей не приносили облегчения. Откуда было знать государю, что окажутся бессильными и бесполезными не только не только лекарства и жалкие меры врачей, но и все спасительные молебны священнослужителей в церквях вокруг спасаемой царицы? Откуда было знать царю, что медленнодействующий ртутный яд, даваемый царице в течение последних нескольких лет, уже заменен коварными отравителями из круга династических союзников Ефросиньи и Владимира Старицких на быстрый мышьяковистый яд – и от него нет, и не может быть никакого спасения, никакого шанса?..