— Вероятно, у нее их слишком много, дядя, — ответила Пенелопа. — Но думаю, что выбранное ею платье подчеркивает ее лучшие черты.

— Отлично! Именно это хотят видеть мои гости.

— Может статься, ты не будешь так радоваться, когда она появится, — хитро улыбнулась Пенелопа. — Но все будет показано.

Она склонила голову и повернулась, что уйти.

— Пенелопа! — сурово сказал Икарий. — Я воспитывал тебя не для того, чтобы ты грубила незнакомцам. Возможно, в дальнейшем ты будешь менее резкой при обращении к царевичу Одиссею.

Так и не поворачиваясь, девушка сделала глубокий вдох и закрыла глаза.

— Простите, господин, — сказала она, хотя было не совсем ясно, перед кем она извиняется. Затем дочь Икария посмотрела снизу вверх на Одиссея и искренне добавила:

— Надеюсь, что вы не обиделись.

Одиссей все еще страдал от унижения, а страдания еще усиливались оттого, что эта женщина его привлекала.

— Потребуется несколько большее, чем твой слабый ум для того, чтобы меня оскорбить, — ответил он.

Пенелопа гневно посмотрела на него, развернулась и удалилась в толпу празднующих.

— Ты рассказывал про царя Приама, — напомнил Одиссей Агамемнону, но продолжал следить глазами за дочерью Икария в толпе рабов и воинов.

Агамемнон, который тоже смотрел на Пенелопу, кивнул и приложил палец к губам.

— Я уже вижу, что у нас одинаковые взгляды, Одиссей, поэтому доверюсь тебе. Но это новости не для всех ушей. Пока…

Вместе с Диомедом они тихими голосами объяснили Одиссею, что Троя требует дани со всех купцов, проплывающих по Эгейскому морю. А это — не только оскорбление всем грекам, но и угроза удушения торговли, от которой зависят и благодаря которой процветают греческие государства.

Одиссей осушил кубок.

— Так что вы предлагаете?

— Все, что необходимо для поддержания здесь мира, — скапал Диомед. — Мы обдумываем объединенный набег на Илион, землю вокруг Трои, чтобы разграбить пару городов-союзников Приама. Нужно что-то, что даст греческим государствам общую цель. Но необходимо, чтобы все греческие цари выступали на нашей стороне. Ведь иначе кто поведет их армии через Эгейское море, если дома все еще остаются враги? Эта встреча — идеальный шанс провести военный совет.

— Я всей душой за союз греческих государств, — заявил Одиссей. — Особенно, если это поможет сохранить мир между нами всеми. Но осуществление такой мысли на практике — совсем другое дело.

Остальные его больше не слушали. Вместо этого они смотрели мимо него на открытые порталы большого зала, где внезапно воцарилась тишина. Одиссей повернулся.

У входа стояли две женщины. Одна была высокой и стройной, с длинными черными волосами. На ее висках появилась седина, а несколько морщинок в уголках глаз указывали на возраст. Все собравшиеся воины смотрели бы на нее, привлеченные красотой властной и сильной женщины, если бы не ее молодая спутница.

Пришла Елена Спартанская.

Глава 17

Дочери Лакедемона

Когда Елена оказалась перед собравшимися воинами, в зале воцарилась тишина, накатывая на него, словно волной. Слова застыли на устах, рук с кубками вина замерли на пути ко рту. Создавалось впечатление, будто вошла сама Медуза и одним взглядом обратила их всех в камни.

Она была высокой, обладала длинными черными волосами и белой кожей, на которую, как казалось, никогда на падали лучи солнца. Глаза напоминали обжигающий лед. Когда Елена оглядывала заполненный зал, ее очи будто бы распространяли холодный огонь по венам каждого мужчины. Эперит понял, что Пейсандр был прав — нет слов, которыми можно о ней рассказать.

Елена напоминала гору, которую человек видит издалека и на которую хочет подняться, чтобы сказать себе, что он лучше горы. Но у этой девушки не имелось недостатков, на которых можно было бы найти точку опоры. Не имелось ни изъянов, ни порока, который могли бы использовать зрители в большом зале, чтобы принизить ее до собственного уровня. Она парила над каждым воином, каждым царевичем, каждым царем, пока всех их не охватила страсть. Все понимали, что потерпели поражение от внешности женщины.

Но даже если ее красота глубоко врезалась в их души, у нее имелось и другое оружие, которое атаковало собравшихся. Хотя она была лишь девушка семнадцати лет, Елена уже в полной мере стала женственной, обладая безжалостностью и уверенностью, чтобы это демонстрировать. Она пришла в большой зал босиком, одетая лишь в белое платье из тончайшей ткани, которое почти не скрывало обнаженного тела под ним. Ни один мужчина в помещении не сомневался в том, что она способна предложить тому, кого выберет своим мужем.

Эперит был человеком чести, и разум подсказывал ему, что лучший мужчина станет думать об ее идеальном лице, а не об идеальном теле. Но и он оказался рабом своей животной природы. Одно присутствие Елены превращало каждого мужчину в зале в свинью, невзирая на его высокие идеалы и кодекс чести, позволяло им кормиться из корыта основного инстинкта, что, видимо, изначально было присуще их натуре. Юноше было стыдно, но он не мог отвести глаз.