Читаем Царь Дариан полностью

Там, где ковер нависал над пространством залива Золотой Рог, и там, где последние строения касались Мраморного моря, город ограждали стены, усиленные башнями. Похожие, но еще более мощные укрепления защищали Константинополь и со стороны суши, где от нескольких ворот (некоторые из них были обращены в отдельные цитадели) уходили дороги к дунайской границе и Адриатике, только из этого окна их не было видно.

За обращенными к морю воротами города лежали причалы. Возле них всегда теснилось множество кораблей – и византийских, и чужих: с каких сгружали товары, какие, наоборот, стояли под погрузкой, одни приставали, другие отходили. Тут же толклись и мелкие лодчонки: константинопольские ремесленники перевозили на них свои изделия, а рыбаки, подняв косой парус, отправлялись на промысел.

Андроник поднес ладонь к глазам и сощурился. Да, весь Золотой Рог кишел судами и суденышками. Несколько удобных гаваней было и на Пропонтиде, одна из них – Вуколеонт, вела прямо внутрь Большого императорского дворца. Андроник давно велел, чтобы на Вуколеонте стояло несколько царских трирем, всегда готовых к отплытию… вон они, как на ладони.

Вздыхая, он рассеянно рассматривал привычные пейзажи своего города.

Ну да, ему следовало так думать: «мой город», ибо все жители Константинополя были его рабами.

Однако по-настоящему он не считал его своим: город всегда враждовал с ним, всегда был готов к мятежу, никакие жестокости и никакой страх не позволяли достичь истинного усмирения. Вот если бы удалось наконец сладить, покорить, наказать за ослушание!.. тогда и в самом деле он был бы его.

Но до сего дня все это ступенчатое нагромождение – и утлые лачуги, и многоэтажные дома, на античный манер обстроенные портиками, и бесчисленные лавки под ними, и широкие улицы, где мощенные мрамором мостовые соседствовали с виноградниками, и все дворцы, и монастыри, и церкви и тюрьмы, и теснящиеся вокруг них переулки, и просторные площади, и сомнительные закуты – все это было населено пестрой, разноплеменной, разноязыкой, а главное – непослушной и дерзкой толпой.

Бородатые греки, гладко выбритые латиняне и франки – выходцы с Запада, сирийские купцы в темных плащах и кирпичного цвета сандалиях, армяне, нередко достигавшие высоких чинов в государственном аппарате и в армии, грузины – монахи и воины, аланы, варяги, евреи, болгары, тавроскифы, называвшие себя русскими, и много-много других. Одни – прочно осевшие, получившие собственные кварталы, церкви, причалы, другие – приезжие, временно селившиеся в гостиных дворах. Верили по-разному: евреи не признавали Христа и праздновали день субботний, арабы молились Аллаху, армяне были монофизитами, а католики-латиняне утверждали, что Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына.

И хотя все они теснились бок о бок с греками и всем им равно приходилось торговать с венецианцами, лечиться у еврейских врачей, воевать в одних рядах с армянскими солдатами и покупать хлеб у арабских булочников, греки с презрением смотрели на иноверцев, а им, понятное дело, платили той же монетой.

Но когда наступал час бунтовать против его власти, все они, мерзавцы, тут же объединялись!..

Вздохнув, Андроник перевел взгляд. Солнце поднялось чуть выше, брызнув золотом на улицы и площади и переменив всю картину. Вот уже всюду толкотня, беготня… куда бегут, насчет чего толкутся?.. Все живет, все кипит… Лавки, открытые для каждого прохожего, ремесленники в мастерских под открытым небом… Тут и там теснят друг друга лотки и прилавки, всюду выставлены и развешены товары. Рыбаки чистят и жарят затемно выловленную рыбу. Тут мудрецы в тени портиков ведут научные беседы, чуть поодаль школьные занятия, еще дальше разворачивается религиозный спор…

И всегда многолюдно, только в обеденную пору толпа немного рассеивается… а потом снова шумно вливается в изгибы улиц, в переулки, полные нечистот, в изломы стен, во все тесно жмущиеся друг к другу строения, – пестрая, возбудимая, вечно полупьяная, вспыльчивая ромейская толпа.

Размолвка легко переходит в драку, драка – в побоище, побоище – в мятеж. В любую секунду добрая насмешка, озорная песенка, безобидная шутка может смениться злобными криками и площадной бранью. Сочувствие к несправедливо обиженному выливается в стихийный бунт, столь же яростный, сколь и неожиданный: пять минут назад было тихо, а вот уже толпа, охваченная вспышкой дикой ярости, готова с голыми руками ринуться на обнаженные мечи. Но столь же внезапно ею может овладеть и слепой страх, и тогда она начнет разбегаться, ища убежищ и становясь легкой добычей преследователей. Толпа покоряется традиции, падает ниц перед императорскими изображениями, раболепно восхваляет правителей – но что-то меняется в ее настроении, и она уже безжалостно громит недавних кумиров…

Нет, не любил Андроник свой город.

Ох-хо-хо…

И так-то страшно жить в столице, какой она царственной ни будь.

А жить здесь, когда кто-то против него злоумышляет?..

Опять злоумышляет… против него всегда кто-нибудь злоумышляет.