Читаем Тропами ада полностью

Что до исследований самого дома, то тут я был, можно сказать, в самом начале пути, хотя некоторыми открытиями и находками багаж моих впечатлений все же успел пополниться. К примеру, в библиотеке, когда я предавался одному из своих самых любимых занятий, а именно скрупулезному перебиранию книг на бескрайних просторах стеллажей, я наткнулся на коробку с портретами и рисунками, которые почему-то не были развешены по стенам, как можно было ожидать, а собраны в стопку – по всей вероятности, для пущей сохранности. Каждый из них отдельно был обернут плотной тканью, как при подготовке к переезду или в архиве художественного музея. Работ было немного, всего восемь, и большинство из них были сделаны примерно в одно и то же время, что я, не найдя табличек с подписями, заключил по возрасту и внешнему виду изображенных на них персонажей. На трех из них был представлен мужчина средних лет, с крупным бледным лицом, главной достопримечательностью которого были глаза с засевшей в них непобедимой тоской и густые светлые брови под широким лбом. Густая шевелюра явственно свидетельствовала о том, что в роду мужчины не было лысых. Он был изображен однажды на белом фоне, глядя прямо на мастера, и однажды на садовой скамейке, улыбаясь чему-то увиденному в ветвях деревьев, третий же портрет показывал нам его, с трубкой в углу рта восседающим в большом, обитом кожей, кресле, том самом, в котором я и сидел, держа на коленях коробку с изображениями. Это обстоятельство взволновало меня, словно сведя в этой комнате разные эпохи, и я продолжил исследовать содержимое коробки с еще большим воодушевлением. Развернув материю четвертого рисунка, я увидел уже знакомого мне мужчину, но на этот раз не одного, а в окружении двух особ: девушки лет семнадцати-восемнадцати, стоящей справа от отца (как я позволил себе предположить, ибо она много больше подходила на роль дочери, нежели супруги) и имевшей довольно равнодушный вид, и девочки-ребенка в ярко-красном платье, сидящей в полоборота на коленях мужчины. На трех следующих рисунках были изображены те же люди в различных сочетаниях и ситуациях, так что разглядывание их мне особого удовольствие не принесло, тем более что работы были явно любительскими и сделаными наспех, в виде, надо полагать, развлечения. Но последний портрет привлек мое внимание: он был выполнен на несколько лет позже и гораздо более уверенной рукой, что бросалось в глаза даже непрофессионалу. В изображенной во весь рост даме, облокотившейся на широкий, уставленный цветами подоконник, я без труда узнал повзрослевшую девушку с одного из уже рассмотренных мною портретов – ту самую, что с отсутствующим видом позировала вместе с отцом и младшей сестрой. Здесь ей можно было дать уже лет двадцать шесть, и в ее осанке появилась некая, приходящая с возрастом и перенесенными горестями, величественность. Но прежнее равнодушие и отсутствие какого бы то ни было задора все также бросалось в глаза – видимо, не одним лишь клубничным вареньем кормила ее судьба. Стиль же исполнения работы мне был уже хорошо знаком, поэтому я не удивился, прочтя в правом нижнем углу портрета, что он принадлежит руке Гудрун Маргареты Арсани.

Так же аккуратно обернув каждую рамку полотном, я задвинул коробку на прежнее место, дабы Кристиана по возвращении не могла упрекнуть меня в небрежности или, что еще хуже, неподобающем квартиранту любопытстве. Уже одно то, что я несанкционированно пользуюсь хозяйской библиотекой, что в нашем соглашении оговорено не было, достаточно смущало меня, и я не хотел усугублять положение, позволяя себе дополнительные вольности.

Хотя проблема библиотеки, ставящая под сомнение мою скромность, разрешилась тем же вечером, когда я отправился ужинать к Патрику, который, по своему обыкновению, сразу поспешил мне навстречу, но, на сей раз, не только с приветствиями, а с письмом, оставленным для меня в баре почтальоном, как было между нами условлено: я не хотел вызывать излишнюю неприязнь, принуждая людей посещать нелюбимую ими часть деревни, тем более ради такой мелочи.

На конверте отправитель не значился, по какой-то причине пожелав остаться неизвестным для почтовых служащих. Сначала я подумал, что это письмо от моего знакомого-адвоката и приготовился к хорошим новостям. Но, вынув пожелтевший от старости лист бумаги, точную копию уже виденного мной в доме, я догадался, что автором послания была моя хозяйка, что было тоже не так уж плохо, так как я давно ждал от нее известий. Письмо оказалось едва ли не более лаконичным, чем предыдущее, и я так же привожу здесь полностью его содержание: