Читаем Тропами ада полностью

– Простит мне Один, что я позволю себе говорить в таком тоне с королем храбрейшего племени вестготов, владетелем Тулузского Царства, равно как Карфагенской и Таррагонской Испании, но ты, великий стратег и мудрый вождь, оказался несмышленым птенцом перед лицом жизни, мелкой игрушкой в ее шаловливых руках, ткнувших тебя, в конце концов, лицом в грязь, если не сказать – дерьмо! Все твои смелые помыслы и лихие достижения, все лелеяные тобой надежды рухнули, рассыпылись в прах, ибо сегодняшнее поражение твое не только досадно, но и позорно, и тебе, Теодорих, будет весьма трудно восстановить как позиции готов в глазах других племен, так и собственный авторитет в племени, которым ты до сих пор так удачно правил и которое так ужасно пострадало благодаря твоей доверчивости! Да-да, король, все именно так, как я сейчас говорю. Не ищи здесь следы пребывания вандалов, ибо их нет, как не было и самих вандалов. Никто не являлся здесь внезапно и не истреблял твой гарнизон. Никто не лишил жизни твоего лучшего друга – при этих словах в усмешке главного жреца прибавилось яду – и не уводил в неволю жену твою, Кеслу. Прозрей же, Теодорих, и вспомни пророчества и предостережения мои, коими уж однажды навлек я гнев твой на себя, рискуя, быть может, собственную жизнь оставить под мечом твоим ради благополучия готов! Нет, король, не верно представил ты себе картину происшедшего, ибо ты боишься даже предположить правду, даже если где-то внутри тебя ее росток уже и проклюнулся! А правда, король, в том, что именно тот, кого ты многие годы почитал верным другом и преданным племени готом, всегда был лишь затаившимся до времени шакалом, рожденным от вандала и ждавшим удачного момента истории, чтобы предать тебя. Пока ты был в походах, Агривульф вел переговоры со свевами, которые намедни избрали его своим королем, чем и объясняется кажущаяся легкость твоей нынешней мелкой победы в сражении с ними. Это был первый приказ их нового короля, стремящегося сохранить численность племени и не растрачивать по мелочам его военную мощь до заключения союза с вандалами и бургундами, в чьем направлении он также ведет политическую игру и, судя по доставленным моими людьми данным – с этими словами Мерсалл указал подбородком на все еще покачивающихся повешенных – довольно успешно. Удастся ему этот план, то не факт, что одолеют готы этот альянс, да и зиждящуюся до сегодняшнего дня на твоих успехах терпимость Рима мы потеряем. Тогда уж будь покоен, Теодорих, что быть тебе покойному, а равно и всему племени как таковому. Прости за каламбур, но ты и сам знаешь, что это так. Колыхаться твоему тяжелому трупу на неструганной, наспех сколоченной виселице, и это в лучшем для тебя случае…

Теодорих Второй, великий и могучий вождь племени западных готов, что имели власть как по восходу, так и по закату солнца, выглядел как побитая собака, клочья шерсти кот орой проносившийся мимо ветер забил в цепкие кусты окружающего ландшафта… Все, во что он верил, оказалось мифом. Чудовищное предательство Агривульфа не умещалось в его мозгу и требовалось время, чтобы собрать мысли вместе и принять хоть какое-нибудь решение. Он снова поднял глаза на Мерсала:

– Но Кесла с моим ребенком! Если этот ублюдок утащил ее с собой, то что же с ней станется? Она не выдержит тех издевательств, которым он ее, несомненно, подвергнет!

Жрец посмотрел на короля на сей раз траурно-нежно, словно сочувствуя слабоумному ребенку, не могущему отличить конское копыто от козлиной бороды:

– Оставь иллюзии, Теодорих, они не спасут тебя… Никто не утаскивал твою развратную жену из крепости – она ушла отсюда по собственной воле, сопровождая своего давнего любовника и, к слову, отца ее будущего ребенка – Агривульфа. Он увез ее на своей лошади, сопровождаемый верным ему гарнизоном, который он уже давно, пользуясь данной ему властью и твоими постоянными отлучками, перетянул на свою сторону как духовно, так и в военном плане. Бедный король! Должно быть, это самое большое испытание в твоей жизни и от тебя потребуется сейчас весь твой разум и опыт, чтобы спасти положение. Забудь о шлюхе и думай о готах, Теодорих!