Читаем Три Нити (СИ) полностью

Дверь распахнута перед ним,

Угощенье дымит в котлах,

Но скажи, многомудрый гость,

Как же нам тебя величать?

Звал один меня Тьма-и-Ночь,

Звал другой меня День-и-Свет,

Ты ж зови меня Эрлик Чойгъял,

Отвечал многомудрый гость.

Вокруг не было ничего; они видели только висящий в воздухе огонек, то разгорающийся красным жаром, то скрывающийся под коркой угля, и свои руки, замершие на полпути к нему. Правая рука была белой («Как хатаги, привязанные к дверям храма; как снег на вершинах гор; как подношение молока и шо», — подсказал чей-то тихий голос), а левая — черной («Как подземные ходы, ведущие в города Лу; как лица гневных дакини; как шерсть яков, бродящих между соляных озер»). Огонек был совсем рядом, но не обжигал. Они потянулись к нему, осторожно коснулись пальцами — и тот изменился, превратившись сначала в длинную алую ленту, развевающуюся на неощутимом ветру, затем — в третью пятерню с блестящей багровой кожей и наконец — в чашу из сверкающего хрусталя с красной влагой на дне.

— Нефермаат, — позвал тихий голос. Правая ладонь дрогнула: они чуть не выронили чашу, но все же сумели удержать ее в руках. — Я знаю, почему ты поднялся наверх. Ты видел страдания бессчетных существ и хочешь защитить мир и всех, живущих в нем, от участи еще худшей. Ты знаешь, что такое милосердие. Но посмотри, что ты желаешь сохранить.

Пар наполнил чашу до краев, и в его густых клубах они увидели темное подземелье, полное ржавых решеток и тяжелого, влажного смрада; поля тростника, восходящие и сгнивающие на корню; улиток и жуков, ползающих между корнями — и тонущих в грязи; жителей города, умирающих в муках, но рождающихся снова, и снова, и снова. Бледноглазые, испуганные существа, прячущиеся от света, как будто тот мог убить их, едящие гниль и пьющие отраву! Пар дрогнул, и на место этого видения пришло другое: город с золотыми крышами, окруженный хребтом Стены, — мертвый, засыпанный снегом, населенный призраками; а потом — красное небо Старого Дома и заросшая сорной травою земля, истомившаяся в ожидании того, когда солнце уже упадет вниз. Пронзительный, страшный вопль впился в уши: это мир кричал мириадами голосов, взывая к ним.

— Ты искал меня, чтобы пленить, чтобы вырвать огонь из моей груди и спрятать в ларце без ключа, в самых в глубинах ада… чтобы тот огонь никогда не вырвался наружу. Но скажи, ты правда хочешь, чтобы все осталось как есть? Вечный круг, сон без конца — этого ты желаешь для мира? Ответь мне правду, Нефермаат. Скажи «да», и я приму твой выбор. Я позволю тебе удалиться в темницу, где никто и никогда больше не потревожит тебя. Но если скажешь «нет», я дам тебе силу все изменить: сделать мир таким, каким он должен быть; превратить гниение в пламя. Ты зовешь меня чудовищем и врагом, но я не враг никому. Я горькое лекарство, которое тяжело проглотить — но хороший врач знает, что и горечь бывает необходима. Ты милосерден; но милосердие без мудрости губительно. Так ответить мне, чего ты хочешь?..

— Нефермаат, — позвал тихий голос. Левая ладонь дрогнула: они чуть не выронили чашу, но все же сумели удержать ее в руках. — Я знаю, почему ты спустилась вниз. Ты увидела суть вещей такой, какая она есть, и хочешь освободиться от пут, которые оплетают мир и всех, живущих в нем. Ты знаешь, что такое мудрость. Но посмотри, что ты желаешь оставить.

Пар наполнил чашу до краев, и в его густых клубах они увидели равнину, засыпанную черным от сажи снегом, ощерившуюся обугленными пеньками столбов; брошенные котлы, между которыми бродили чайки, перекликаясь испуганными женскими голосами; морских зверей, плывущих между расколотых льдин — и тонущих вбагровых волнах; жителей города, умирающих в муках, но рождающихся снова, и снова, и снова. Жалкие, испуганные существа, прячущиеся в своих убогих домах, будто стены могут защитить их от тьмы, едящие падаль и пьющие отраву! Пар дрогнул, и на место этого виденья пришло другое: стадо водяных Лу, изгнанных из придонных гнезд в пустыню. Жаркое солнце оставляет ожоги на нежной коже, пыль втирается в свежие раны, и змеи плачут от боли — совсем как чайки; как женщины, потерявшие дитя. А потом: подземные залы Старого Дома и колонны в черных проводах, тянущихся к обезображенным, ветхим телам, в которых живут такие же обезображенные души, скрючившиеся под грузом бессчетных лет, но не имеющие мужества прекратить эту муку. Пронзительный, страшный вопль впился в уши: это мир кричал мириадами голосов, взывая к ним.