Читаем Три мушкетера полностью

Двери распахнулись, и двое гвардейцев приняли в свои объятия Бонасье, поддерживаемого полицейским. Его втолкнули в длинный вестибюль, втащили вверх по какой-то лестнице и оставили в передней.

Всё движения, какие требовались от него, он совершал машинально.

Он шёл, как ходят во сне, видел окружающее словно сквозь туман. Слух улавливал какие-то звуки, но мозг не осознавал их. Если бы его в эти минуты казнили, он бы не сделал ни одного движения, чтобы защититься, не испустил бы ни одного вопля, чтобы вымолить пощаду.

Он так и остался сидеть на банкетке, прислонясь к стене и опустив руки, в том самом месте, где караульные усадили его.

Но постепенно, оглядываясь кругом и не видя никаких предметов, угрожающих его жизни, ничего, представляющего опасность, видя, что стены покрыты мягкой кордовской кожей, красные тяжёлые шёлковые портьеры подхвачены золотыми шнурами, а банкетка, на которой он сидел, достаточно мягка и удобна, он понял, что страх его напрасен, и начал поворачивать голову вправо и влево и то поднимать её, то опускать.

Эти движения, которым никто не препятствовал, придали ему некоторую храбрость, и он рискнул согнуть сначала одну ногу, затем другую. В конце концов, опершись руками о сиденье диванчика, он слегка приподнялся и оказался на ногах.

В эту минуту какой-то офицер представительного вида приподнял портьеру, продолжая говорить с кем-то находившимся в соседней комнате. Затем он обернулся к арестованному.

- Это вы Бонасье? - спросил он.

- Да, господин офицер, - пробормотал галантерейщик, чуть живой от страха. - Это я, к вашим услугам.

- Войдите, - сказал офицер.

Он отодвинулся, пропуская арестованного. Бонасье беспрекословно повиновался и вошёл в комнату, где его, по-видимому, ожидали.

Это был просторный кабинет, стены которого были увешаны разного рода оружием; ни один звук не доносился сюда извне. Хотя был всего лишь конец сентября, в камине уже горел огонь. Всю середину комнаты занимал квадратный стол с книгами и бумагами, поверх которых лежала развёрнутая огромная карта города Ларошели.

У камина стоял человек среднего роста, гордый, надменный, с пронзительным взглядом и широким лбом. Худощавое лицо его ещё больше удлиняла остроконечная бородка, над которой закручивались усы. Этому человеку было едва ли более тридцати шести - тридцати семи лет, но в волосах и бородке уже мелькала седина. Хотя при нём не было шпаги, всё же он походил на военного, а лёгкая пыль на его сапогах указывала, что он в этот день ездил верхом.

Человек этот был Арман-Жан дю Плесси, кардинал де Ришелье, не такой, каким принято у нас изображать его, то есть не согбенный старец, страдающий от тяжкой болезни, расслабленный, с угасшим голосом, погружённый в глубокое кресло, словно в преждевременную могилу, живущий только силой своего ума и поддерживающий борьбу с Европой одним напряжением мысли, а такой, каким он в действительности был в те годы: ловкий и любезный кавалер, уже и тогда слабый телом, но поддерживаемый неукротимой силой духа, сделавшего из него одного из самых замечательных людей своего времени. Оказав поддержку герцогу Неверскому в его мантуанских владениях, захватив Ним, Кастр и Юзес, он готовился изгнать англичан с острова Рэ и приступить к осаде Ларошели.

Ничто, таким образом, на первый взгляд не изобличало в нём кардинала, и человеку, не знавшему его в лицо, невозможно было догадаться, кто стоит перед ним.

Злополучный галантерейщик остановился в дверях, а взгляд человека, только что описанного нами, впился в него, словно желая проникнуть в глубину его прошлого.

- Это тот самый Бонасье? - спросил он после некоторого молчания.

- Да, монсеньёр, - ответил офицер.

- Хорошо. Подайте мне его бумаги и оставьте нас.

Офицер взял со стола требуемые бумаги, подал их и, низко поклонившись, вышел.

Бонасье в этих бумагах узнал протоколы его допросов в Бастилии. Человек, стоявший у камина, время от времени поднимал глаза от бумаг и останавливал их на арестанте, и тогда несчастному казалось, что два кинжала впиваются в самое его сердце.

После десяти минут чтения и десяти секунд наблюдения для кардинала всё было ясно.

- Это существо никогда не участвовало в заговоре, - прошептал он. - Но всё же посмотрим…

- Вы обвиняетесь в государственной измене, - медленно проговорил кардинал.

- Мне об этом уже сообщили, монсеньёр! - воскликнул Бонасье, титулуя своего собеседника так, как его только что титуловал офицер. - Но клянусь вам, что я ничего не знаю.

Кардинал подавил улыбку.

- Вы состояли в заговоре с вашей женой, с госпожой де Шеврез и с герцогом Бекингэмом.

- Действительно, монсеньёр, - сказал Бонасье, - она при мне называла эти имена.

- По какому поводу?

- Она говорила, что кардинал де Ришелье заманил герцога Бекингэма в Париж, чтобы погубить его, а вместе с ним и королеву.

- Она так говорила? - с гневом вскричал кардинал.

- Да, монсеньёр, но я убеждал её, что ей не следует говорить такие вещи и что его высокопреосвященство не способны…

- Замолчите, вы, глупец! - сказал кардинал.

- Вот это самое сказала и моя жена, монсеньёр.