Читаем Три этажа полностью

У Рут совсем недавно закончился семидневный траур по Герману. Поэтому я решила сначала постучать в квартиру напротив, где живет адвокатша. Я уже поднесла палец к двери, но меня остановил раздававшийся из-за нее мужской голос. И дело было не в словах, которые он произносил. Из-за закрытой двери слов особо не разберешь. Дело было в его интонации. Ты бы и сам без труда ее узнал: обычно таким тоном говорят подсудимые, когда присяжные уже вынесли обвинительный приговор и остается только дождаться решения судьи о сроке заключения.

●

Муж адвокатши просил о помиловании. Когда о помиловании просят женщины, они плачут. Когда о помиловании перед вынесением приговора просят мужчины, они напрягаются всем телом, чтобы не разрыдаться, и голос у них ломается, скачет от баса к фальцету, словно они внезапно вернулись в переходный возраст.

Адвокатша отвечала ему холодным, ровным, безжалостным тоном. Он заговорил громче, а молящие интонации стали еще явственней. Я услышала, как скрипнул стул. Затем – звуки его шагов. Так всегда бывает: тот, кто просит, должен двигаться, а тот, кого просят, может сидеть. Муж адвокатши еще возвысил голос: «Послушай, Айелет!» Продолжения я не расслышала, мешал шумовой фон. Но мне и этого хватило. Я убрала палец от двери и развернулась. Я понимала, что, если сейчас к ним постучу, против своей воли окажусь замешана в семейную драму.

Ты замечал, Михаил, что в моем присутствии люди почему-то начинают выставлять напоказ свои разногласия? Я легко представила себе эту сцену: вот я к ним вхожу, и они, преодолев первое смущение, немедленно принимаются обвинять друг друга. Скорее всего, причиной их ссоры послужила измена мужа. Что еще может заставить мужчину так каяться, а женщину – любую женщину – взять на себя роль прокурора? А может, я ошибаюсь. Может, причина в другом. Они находятся на том витке супружеской жизни, когда дети еще малы, а потребности мужа и жены прямо противоположны; в результате у каждого из них есть собственный список претензий к другому, и чем дальше, тем этот список делается длиннее.

В любом случае я понимала, что в конце концов они потребуют, чтобы я вынесла им приговор, а я категорически не хотела этого делать. Одно из самых больших преимуществ статуса пенсионера состоит в том, что тебе больше не нужно решать чужие судьбы. Кроме того, я спешила на манифестацию.

●

К Рут я тоже не пошла. У нее я застряла бы надолго. Пришлось бы листать альбомы с фотографиями. Она угостила бы меня чаем со штруделем. Дело кончилось бы тем, что мы с ней остались бы сидеть – две овдовевшие старушки – и смотреть манифестацию по телевизору.

Вместо этого я вызвала такси.

Я уверена, что ты не стал бы платить сотню шекелей за такси до Тель-Авива.

А вот я, Михаил, стала. Ничего не поделаешь, теперь я сама принимаю решения.

Спокойно! Я не упрекаю тебя в скупости. Ты не скряга. Я и не говорю, что ты скряга. Я полагаю, что ты всегда старался ответственно подходить к распоряжению нашим семейным бюджетом. Но теперь, когда ты ушел, я не вижу смысла в мелочной экономии. Зачем? Для кого? Адар не нуждается в нашей помощи. Наши деньги лежат себе в банке, а вот время ими воспользоваться потихоньку тает.

В общем, я заказала такси. И, если честно, выложила за него не сто шекелей, а сто двадцать.

●

С ума сойти, до чего мне до сих пор важно твое мнение!

●

Такси остановилось на улице Ибн-Габироль, перед полицейским кордоном, и водитель сказал мне: «Извините, мадам, но дальше вам придется пешком. Из-за манифестации полиция перекрыла все улицы». – «Ничего страшного, – ответила я. – Я выйду здесь». Я влилась в толпу, которая направлялась к улице Каплана, где должны были соорудить сцену для выступающих на митинге. Мне было приятно увидеть в числе пешеходов несколько седых голов. То и дело кто-то из парней или девушек затягивал песню, и остальные подхватывали припев. Без конца раздавались слова «справедливость» и «равенство», но слышались и обычные разговоры, и попадались пожилые дамы, неодобрительно косившиеся на всю эту суету.

Шагать пока было приятно. С моря дул свежий ветер. На улице Пинкас на меня внезапно нахлынули воспоминания детства. Твоего детства, разумеется. Я всегда считала, что они гораздо больше моих заслуживают длительного хранения. Вот здесь, на месте этого здания, когда-то был пустырь, на котором вы с дружками играли тряпичным мячом в футбол. Ты, разумеется, был арбитром – как же иначе! – и обе команды соглашались с твоими решениями. А вот на этом дереве, на углу улицы Дубнова, вы соорудили огромный деревянный шалаш – по крайней мере, тогда он казался вам огромным – и отсиживались там после школы. А вот на этом углу ты однажды упал с велосипеда и сломал плечо. Ты не плакал. Еще чего! Твой отец постоянно внушал тебе, что мужчины семейства Эдельман не плачут. И ты двадцать лет держал свои слезы в себе, пока не встретил меня.