Читаем Три еретика полностью

Михаил Ларионович Михайлов (которому недолго уже остается до того момента, когда он вместе с Шелгуновым отпечатает в Лондоне у Герцена антиправительственную прокламацию и загремит из литературы в каторгу) проницательно подмечает в февральском номере „Русского слова“ за 1860 год:

— Отдавая полную справедливость честности обличительного направления, надо признать, что оно вновь оттесняется такими художниками, как Тургенев, Писемский, Островский и Гончаров. Имена Щедрина и Печерского, так недавно еще электризовавшие публику, отодвигаются на второй план. Глава и родоначальник обличителей Щедрин — один останется из них в истории литературы…

Еще одну сторону разворачивающейся драмы приоткрывают нам события в Литературном фонде.

Салтыков–Щедрин — Анненкову из Рязани, 16 января 1860 года:

„Правда ли, что Мельникова не допустили даже баллотироваться в члены Общества вспомоществования бедным литераторам? и что Тургенев по этому случаю держал речь, в которой публично заявил некоторые не совсем опрятные факты из жизни этого Robert–Macaire'a? (тип ловкого и беспринципного устроителя своих дел в одноименной пьесе Бенжамена Антье и Фредерика Леметра. — Л.А.) Если это правда, то мне все–таки жаль Мельникова, потому что если он и подлец, то подлец не злостный, а по приказанью“.

Таковы акции Мельникова в глазах общественности при начале его работы в „Северной пчеле“…

Надо сказать, что реальное участие его в этом органе оказывается много тусклее, во всяком случае, по реальным публикациям, нежели можно было бы ожидать и нежели ожидает публика, видящая в Мельникове чуть ли не фактического редактора газеты. Парочка этнографических зарисовок „для нижних столбцов“. Исторический анекдот об Аракчееве. Материалы к биографии княжны Таракановой… Печерский почти исчезает как современный писатель, Мельников же теплится как этнограф, краевед и историк. Впоследствии, уже после разрыва с „Современником“, создастся впечатление, будто Мельников ушел в историю из–за того, что потерпел поражение в публицистической схватке с левыми, но это не так. Он уходит раньше, по внутренней логике развития. „Письма о расколе“ печатаются в „Северной пчеле“ за полгода до того, как вспыхивает роковой пожар на Апраксином дворе. К моменту разрыва эти „Письма“ уже изданы, они становятся яблоком раздора „задним числом“. Сам же разрыв неслышно готовится на протяжении трех лет, и все это время „Современник“ продолжает по инерции рекламировать А.Печерского как своего автора. Меж тем ситуация усложняется день ото дня: и от внутренних причин, и под воздействием влияний парижских и лондонских.

На 1861 год Некрасов объявляет: „…По отделу словесности обещали… свои повести: Тургенев, Потехин, Печерский и другие…“

Тургенев (еще в октябре просивший Панаева не объявлять его) жалуется Герцену в Лондон: „…Я велел им сказать, чтоб они не помещали моего имени в числе сотрудников, — а они взяли да поместили его в самом конце, в числе прохвостов…“ (выделено мной. — Л.А.).

В мартовском номере 1861 года „Современник“ публикует одного из „прохвостов“. Это рассказ Андрея Печерского „Гриша“. Интереснейший рассказ.

Какой–то налет „елея“ все–таки мешает современному читателю. Инверсии пряные: „И возлюбил Гриша божественные книги… А был он из раскольников, из „записных“ — из самых, значит, коренных — деды, прадеды его двойной оклад платили, указное платье с желтым козырем носили, браду свою пошлиной откупали“. Стилистика, близкая скорее к сусальным „Заузольцам“, чем к жестким „Рассказам“ Печерского. Такое впечатление, что Мельников входит в староверство как в новую для себя психологическую реальность и ищет ей какое–то необычное стилевое выражение. Получается смесь: с одной стороны, что–то простодушно „былинное“, с другой — что–то казуистически „святописное“, а в результате — что–то базарно–сентиментальное. „Белолицые, полногрудые озорницы, изловив его, сжимали его в своих жарких объятьях, обдавали постное лицо горячим сладострастным дыханием…“ Искушения и подвиги, обольщения и обманы. Два странника, встретившись, юродствуют и богохульствуют друг перед другом, а бедный Гриша никак не решит: прямым ли делом они юродствуют, или это они его так испытывают, лукавые мечтания его очам представляют? Странное психологическое двоение: святотатство одновременно со смирением, дикое озорство и младенческая невинность, затейный ум и фатализм: на все–де воля божья! Сквозь узорочье старообрядского быта, вроде бы сплошными крепостями отгородившегося от „чужих“, — такая беззащитная доверчивость на самом дне народной души! „Судьба, одно слово — судьба!“