Читаем Три еретика полностью

И опять: не Лесков ли предсказан здесь: от язвительного англичанина, привязавшего мужика ниткой, до железного немца, взявшего в осаду пьяницу Сафроныча… Так это ж когда смысл–то мельниковской двусмысленности окончательно выявится! Лесков еще только через полтора года дебютирует как журналист. О Пекторалисе он только через полтора десятилетия напишет! Да и через полтора десятилетия русская критика, одержимая „идольским“ поклонением мужику, ничего не расслышит в лесковских рассказах, кроме курьезных анекдотцев. Чего же ждать от нее в 1859 году? Как бы она отреагировала на двухдонный мельниковский этюд, попытайся она его разобрать в тот момент по существу? Но она, похоже, и не прочла его, критика. Разве что кое–что для себя записывали проницательные люди.

Из дневника А.Никитенко: „Его… надобно слушать осторожно, потому что он не затрудняется прилгать и прихвастнуть… Из рассказов Мельникова о народе… можно вынести довольно прискорбные заключения… Это какой–то омут, в котором кипят и бурлят волны сил без всякого направления и результата… Русский ум горячо на все кидается, но едва успев коснуться поверхности предмета, уже начинает им скучать и бросаться на другой, пока от недостатка интереса… не впадает в апатию до новой вспышки. Ведь это очень печальная национальная черта. Если она действительно нам присуща, то что же прочного можем мы создать?“

Никитенко записывает это в 1864 году. В эпоху „Русского дневника“ никто еще и не подозревает в Печерском народознатца. Обличитель! В качестве обличителя и кредит ему в публике.

Но тогда надо получше выбирать места, где печататься. 17 марта 1859 года главный редактор „Русского дневника“ объявляет в своей газете следующее:

— Ни полного собрания моих сочинений, ни отдельных изданий я до сего времени не печатал. Между тем в Москве, в Петербурге и в некоторых губернских городах появились в продаже „Старые годы“ и „Медвежий угол“ в виде вырезанных из „Русского вестника“ листков, брошюрованных в особой обертке. По достоверным сведениям, число таких брошюр достигает до 400, они продаются по рублю серебром каждая. Я не давал никому права на такую продажу. Засим объявляю (сейчас будет сказано главное. — Л.А.), что обещанные мною „Русскому вестнику“ произведения мои будут напечатаны, думаю, в „Современнике“, и частию в „Русском дневнике“.

Выбор сделан.

„Современнику“ достается рассказ „Гриша“ — действительно яркий, поворотный, вызывающий резкие и сильные эмоции читателей. „Русский дневник“, напротив, печатает нечто невнятное, смутное, какое–то начало без конца: „Заузольцы“ — „повесть Андрея Печерского“. Заведена эта повесть в непривычном, не очень даже понятном стиле:

— Какой славный край это Заузолье! Что за народ там живет!.. Смышленый, сметливый, работящий… Как ни бьется… а хлебушка все мало… Ты, мужичок–лапотник, поишь–кормишь бархатников. Трудись асе, паши, мужичок! Твой труд праведен! Велика тебе будет мзда от создателя. Другой давно бы с голоду помер… а ты не такой…

В двусмысленном тоне этой „здравицы“, конечно, чувствуется привычный всем Мельников–обличитель. Но что–то многовато пафоса — прямо до выспренности. Потом начинается и вовсе нечто из неведомой оперы: промыслы, ярмарки, этнография, вдруг взмывающий былинный стиль.

Двадцать лет спустя все станет ясно: лучшие созданья Печерского, его романы, — берут начало именно с этого „ручейка“, с „Заузольцев“, но в июне 1859 года, когда „ручеек“ принимается журчать со страниц „Русского дневника“, — не вдруг и сообразишь, что это за стиль:

— Вот разворачиваются справные мужички Олонкины… Вот Емельянихин сын Карп выбивается из сирот в писаря… Вот красуется всем на радость Пахомова дочь Паранька, бой–девка, огонь–девка, такая, что и самого исправника не испугается… А вот, Карп Емельяныч зачинает на Параньку глаза запущать…

…На третьем отрывке обрываются „Заузольцы“. И обрывается, кончается сам „Русский дневник“, едва перетянувший на вторую сотню номеров.

Кончается — как станет вскоре намекать Мельников, вследствие трений с начальством. По мнению же историков печати, — от отсутствия подписчиков, дружно отвернувшихся от очередного пышного официоза.

От издательского банкротства спасает Мельникова горный инженер Усов: он как раз в ту пору становится владельцем и редактором „Северной пчелы“ и набирает новый штат, надеясь очистить газету от булгаринской грязи. Он делает следующее: „Северную пчелу“ рассылает подписчикам в возмещение прикрытого „Русского дневника“, а Мельникова с ноября 1859 года берет к себе в штат заведовать внутренней проблематикой. Для Мельникова, уже привыкшего к редакторскому креслу, это, конечно, ощутимое понижение.

Мыслящая публика истолковывает произошедшее как знак начинающегося заката не только карьеры Мельникова, но всего обличительного направления.