– Нет, вы, Федор Матвеевич, – Катя здесь уступать не собиралась. – Вы сами знаете, это такое дело… не совсем обычное дело, так что Геворкян должен присутствовать. Тем более что он очень, понимаете, ОЧЕНЬ хотел побывать в доме, где последнее время жил Пепеляев.

Гущин только засопел и махнул рукой: ладно, будь по-твоему.

Перед тем как набрать номер полковника Елистратова, он вызвал к себе дежурного по розыску:

– Все данные на Петра Дьякова для объявления его в федеральный розыск.

Это было сказано уже вполне будничным деловым тоном, и Катя сразу как-то успокоилась.

Острые грани… пока удавалось лавировать между ними…

Пока удавалось…

В эту ночь свет во всех кабинетах розыска горел до утра. Не спали и на Петровке, 38, – полковник Елистратов объявил для своего отдела план «Сирена».

В особняке на Малой Бронной тоже в эту ночь не спали. Объявленный в федеральный розыск Петр Дьяков сидел в зале, пил коньяк. Графин из хрусталя баккара – память о великой Саломее – был почти пуст. Янтарная жидкость на самом дне.

Хрустальное дно…

Нет, нельзя сказать, что он пережил эмоциональный шок, когда младшая из сестер-Парок Ника сказала… произнесла те слова. Или кто-то их произнес… Правда, он видел, как шевелятся ее губы, но…

Нет, нет, нет, для шока он был слишком толстокож. Он ведь не испытал шока даже там, в подвале, когда родной его брат, которого он с детства помнил маленьким плаксой и ябедой, а иногда веселым и радостным, быстрым как молния, подвижным как ртуть, в присутствии матери, которую они любили, да, очень любили и почитали и слушались всю свою сознательную жизнь, всадил… вот именно всадил нож по самую рукоятку в живот той, что висела, вздернутая на крюк, и кричала, истекая…

Истекая, кричала…

Хотелось просто заткнуть уши и выскочить из подвала, но это был не шок… нет, это было просто противно… противно и хлопотно… Но совсем не жаль…

А когда эта безумная девка, ЕЕ сестра, там, в комнате, вдруг выдала эти чудные слова и голос был… голос был…

Петр Дьяков поднялся, пнул ногой хрустальный графин, стоявший на полу возле дивана.

– Августа… Августина!

– Что ты орешь на весь дом?

Оказывается, ОНА уже давно здесь – стоит у дверей, скрестив руки на груди. Прекрасные свои сильные длинные руки спортсменки. Такая женщина… таких женщин нет больше на свете – он сразу это понял, еще там, при первой их встрече, и его как током ударило.

Вот ЭТО был шок, а вовсе не… А безумная сестра ее просто кривлялась, просто гримасничала и строила рожи, меняя свой голос, делая его похожим… похожим…

– Августа…

– Что тебе?

Не прогнала. Он явился без зова, а она не прогнала, значит…

– Там на картине твоя мать?

– Да.

– Красивая. Но ты лучше.

– Пусти, ты пьян.

– Ты лучше – слышишь? Не знаю, что это такое, но в других этого нет, а в тебе это есть, и это сводит меня с ума.

– Пусти, я сказала!

– Я же по-хорошему хочу… И ты хочешь, я же вижу, как ты смотришь на меня, как смотрела там, в ресторане.

– Ты там с братом подрался.

– Так из-за тебя ж.

– Пусти меня!!

– ОТПУСТИ ЕЕ! СКАЗАНО ТЕБЕ БЫЛО – НЕ СМЕЙ ЛАПАТЬ ЕЕ КАК ШЛЮХУ!

Все еще прижимая Августу к стене прямо под портретом, что вот-вот готов был рухнуть, сорваться на их головы, все еще шаря потной ладонью под ее задранной юбкой, шуршащей, пропитанной тяжелым ароматом духов, все еще ощущая телом своим ее упругую грудь… налитые шары, укрытые черным шелком, он обернулся и…

Руфина – старшая сестра-Парка – с распущенными светлыми волосами возникла из сумрака зала. В руках ее был нож странной формы, она приставила острие к шее Дьякова.

– Отпусти сестру.

Он был пьян. И сразу не понял. Лезвие медленно, очень медленно пошло вниз – от уха к кадыку. Он сразу опустил руки, отпрянул. Точно в шею его ужалил скорпион.

– А теперь уходи. Побыл – уходи, пошел прочь. Августа, скажи ему!

– Уходи.

– Я к тебе пришел, моя мать мертва… Я тебя люблю, слышишь? Что ты ее все слушаешь, эту суку?!

– Убирайся.

– Я с тобой быть хочу! Хочу, чтоб ты стала матерью моих детей!

Руфина резко ткнула ножом прямо ему в лицо, и он снова отпрянул, пятясь как рак, шатаясь, потому что коньяк, весь этот их чертов старый, выдержанный французский коньяк… Руфина снова ткнула в него лезвием – не поранила, пугнула, и он уже отскочил как заяц. А она захохотала. А вслед за ней захохотала и Августа – неудержимо, истерически, бешено, словно выплевывая из себя все то, что накопилось, с чем было так страшно существовать.

Глава 40

СТРАШНАЯ СМЕРТЬ

Операция по адресу: Никитники, 12, началась в десять утра. Такого количества милицейских машин Катя не видела никогда. Сейчас здесь были все – и областной Главк, и Петровка, и специальная оперативная группа из МВД. Полковник Гущин, полковник Елистратов мелькали в толпе коллег, они опять работали в «одной связке». И Катя не докучала им, не мозолила глаза. Она отыскала профессора Геворкяна – тот приехал в Никитники, наверное, раньше всех (Гущин позвонил ему, как и обещал), но патрульные, не узнав его, сначала не хотели пускать за ограждение, потому что…