Синий «Фиат»-пикап с надписью на борту «Уют и комфорт» въехал в настежь раскрытые ворота. Из машины выпрыгнул молодой парень – смуглый брюнет в кожаной косухе. Мгновение, всего лишь одно мгновение он в полной прострации взирал на дом, на приближавшихся со всех сторон к машине оперативников, а потом вдруг крикнул что-то хриплое, нечленораздельное, кажется, проклятье и…

– Стой! Будем стрелять!

Григорий Дьяков, забыв о том, что ворота за его спиной открыты, бросился через весь двор к сараю, что вплотную был пристроен к забору. Видимо, хотел вскочить на крышу, а оттуда сигануть на соседний участок. Но это был глупый и заведомо проигрышный маневр. Оперативники стащили его вниз, скрутили.

– Менты… Добрались все-таки… Менты, сволочи… все равно ничего не скажу, слышите вы?! – он хрипел, выплевывая из себя ругательства.

– Скажешь, сынок, – Гущин на своем веку видел много задержаний. – Все скажешь, и прямо сейчас. Ну-ка давайте его туда, в подвал. Там осмотр еще не закончен.

Глава 36

ЛЮБОВНИК

Руфина сама лично открыла входную дверь на настойчивый и резкий звонок (новую горничную так и не нашли за эти дни, а домофон, как назло, сломался) и… попятилась.

– Вы кто? Вам кого?

– Мне Августину… Августу, дома она? Мне видеть ее нужно, дома она?!

Руфина узнала его – тот бородач, поклонник, с которым они познакомились в ГУМе, но какой же он сегодня странный… пугающе странный…

– Подождите, куда вы?

– Она дома?

– Дома, но она занята… пожалуйста, подождите и… Зачем она вам так срочно понадобилась?

– У меня мать умерла.

– О… простите, простите меня… проходите, сядьте, на вас просто лица нет… мои соболезнования.

– А вы ее сестра, я вас помню. – Петр Дьяков опустился на диван в зале.

Руфина глянула на его грязную куртку, на толстый слой глины, налипший на кроссовки.

– Еще раз примите мои соболезнования и… вам определенно надо выпить. – она подошла к стене и открыла бар. – А что случилось с вашей матерью?

– Я сначала даже не понял, испугался… А потом врачи, когда приехали, сказали – сердце. Но я не знаю, я был в гараже, а она в доме, я услышал, как она кричит, страшно кричит.

– Вот коньяк, вам надо успокоиться. Пейте.

– Где Августина?

– Она занята, у нас посетительница. Посидите, придите в себя, я сейчас посмотрю, как они там. Скоро Августа должна освободиться. И…

– Что? – Петр Дьяков поднес к губам хрустальный бокал с коньяком. Хрустальный бокал, память о великой Саломее…

– Если тут одна особа вдруг появится, не обращайте внимания. Это наша младшая, она больна.

Покинув нежданного гостя, закрыв за собой плотно двери, Руфина неподвижно застыла в холле. Августа принимала очередную клиентку в бывшем кабинете матери. В этом кабинете часто любил сидеть и брат Тимофей. Приходил, располагался в кресле возле старинного бюро. Мать вставала поздно и всегда, поднявшись с постели, с чашкой горячего шоколада шла в кабинет – к сыну. И они разговаривали. А иногда в отсутствие матери Тимофей (тогда еще совсем мальчик) украдкой поднимался в ее спальню. Но мать гневалась, застукав его возле своего туалетного стола. Гневалась, умоляла, просила… Просила, гневалась, умоляла – и так все годы, пока он рос и мужал, пока он был еще с ними…

А теперь кабинет занимала Августа. И сейчас она там с клиенткой, которая… Нет, нельзя допустить огласки. У клиентки высокопоставленный муж. Она приехала инкогнито на такси. И если этот придурок, этот бородатый тюфяк, которого Августа для чего-то держит подле себя, увидит ее, то…

Руфина подкралась к двери кабинета и приложила ухо к замочной скважине. Скоро они там закончат?

– Ваш сын вырос, несколько лет назад вы пытались завести еще одного ребенка, но у вас был выкидыш, и это отдалило вас от мужа. А когда вы захотели снова восстановить отношения, он оказался не готов. Сейчас вы живете с мужем практически раздельно, хотя из-за его служебного положения развод для вас обоих невозможен. Муж отгораживается от вас делами, длительными поездками в регионы, а вы… вы не можете простить ему измены… Начинаете день бокалом мартини и заканчиваете…

– Это все правда, чистая правда. Откуда вы знаете? – клиентка рыдала. А голос Августы был голосом истинной Парки.

– Снимите, пожалуйста, ваше обручальное кольцо. Вот так. Дайте его мне, смотрите сквозь него, что вы видите?

– Ничего… туман, это слезы, простите… радугу, я вижу радугу!

– Это хороший знак, – Августа зашуршала чем-то там, за дверью кабинета. – Мы сейчас с вами прочтем вот эту мантру. – Я буду читать наизусть, а вы вот по этой бумажке.

«ГОЛОВУ БАБЕ МОРОЧИТ, – Руфина вслушивалась в происходящее. – КОГДА НИКИ С НАМИ НЕТ, ЧТО МЫ МОЖЕМ… НИЧЕГО, НИЧЕГО, ВОТ МАТЬ ПОСМЕЯЛАСЬ БЫ НАД НАМИ… А ВЕДЬ МЫ ДУМАЛИ, ЧТО ВМЕСТЕ МЫ ГОРЫ СВЕРНЕМ. И БРАТ ТИМОФЕЙ НАДЕЯЛСЯ… А ЧТО ПОЛУЧИЛОСЬ? ПРОВАЛ. ПОЛНАЯ ДУХОВНАЯ КАСТРАЦИЯ… ЕСЛИ И ЕСТЬ НАКАЗАНИЕ – ТО ВОТ ОНО… ВОТ ОНО… МНЕ-ТО ЗА ЧТО? Я ВЕДЬ В ЭТОМ НЕ УЧАСТВОВАЛА, А ТО, ЧТО СМИРИЛАСЬ И ТЕРПЛЮ, РАЗВЕ ЗА ЭТО МОЖНО КАРАТЬ, ОТНИМАТЬ ДАР? НО У НАС ОТНЯЛИ ДАР, И ТОЛЬКО НИКА… ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА НИКА ЕГО ИМЕЕТ, НО ПЛАТИТ ЗА НЕГО СВОЮ ЦЕНУ, СТРАШНУЮ ЦЕНУ…»