Катя все пыталась подняться, но руки ее подламывались… А тьма таяла, превращаясь в серые сумерки… И вот стал виден зал, окна и на фоне окон три фигуры… три силуэта… Босые ноги… Черное платье… Красное платье…

И вдруг раздался ТОТ звук.

Что-то проскребло… словно когтями провели по стене или по бетону, пытаясь нащупать самое слабое, самое уязвимое место…

Этот звук – ОНИ все услышали его, он шел уже со всех сторон, и вдруг…

Портрет Саломеи сорвался со стены, а потом раздался грохот, и полетели осколки стекла, куски штукатурки…

Это было как взрыв гранаты.

Это было как взрыв, выбивающий окна, срывающий двери с петель, ломающий перегородки и стены.

В первую секунду Катя подумала, что взорвался бензин, но пламени… пламени не было… И синий огонек зажигалки погас.

В центре зала появилась еще одна фигура.

Еще один гость явился незваным.

Глава 47

ПРЕОБРАЖЕНИЕ. ВСЕМ СЕСТРАМ – ПО СЕРЬГАМ

ОН стоял, наступив ногой на упавший со стены портрет. Катя, лежавшая на полу у окна, видела его сквозь туман, застилавший глаза. Но другие видели его четко – среди бензиновых луж, в свете хрустальной люстры, что внезапно вспыхнула под потолком, когда огонь зажигалки, готовый вот-вот поджечь все, вдруг погас.

Свет люстры был такой же, как свет ламп там, в боксе Центра судебной психиатрии. И человек был тот же самый, только вот уже его не отделяло от других пуленепробиваемое стекло.

У него не было в руках пистолета. В этот раз он был безоружен. Катя снова попыталась подняться… туман, все плывет…

Пепеляев…

В этот раз он был безоружен, но…

Раздался пронзительный крик, и Ника, Ника-Победительница, одна из немногих способная уходить ТУДА и возвращаться, встречать и узнавать на своем пути ТЕХ, ДРУГИХ, бросилась на него сзади с ритуальным ножом:

– ОНО… ЭТО ОНО, ОНО ЗДЕСЬ! БЕРЕГИТЕСЬ!

Пепеляев… Катя видела, как он обернулся и поймал Нику, перехватив в ее безумном броске, когда она в последний раз пыталась спасти тех, кого любила.

Его лицо внезапно изменилось – как будто сквозь кожу, плавившуюся как воск на огне, проступили другие черты. И что-то было такое в этих чертах – в глазах, горевших как угли, что хотелось бежать без оглядки.

Прочь…

Но никто не мог пошевелиться, сделать и шага. Ника хрипела. Но две других сестры-Парки не могли сделать и шага… Они узнали ЕГО.

Пепеляев…

Нет, это был уже не Пепеляев. Это было нечто иное.

От этого ИНОГО не осталось ничего – лишь оперативное фото в уголовном деле об ограблении банка, лишь полуистлевший труп там, в подвале обувного склада.

Но память…

Одна из сестер – та, что была в алом платье, вскрикнула, попятилась.

– Куда ты? – голос гостя тоже изменился. Это был тот, другой голос, что возникал внезапно в тиши медицинского бокса и потом исчезал, ставя в тупик профессора Геворкяна и других психиатров.

Сестра-Парка, одетая в красное платье… Августа бросилась к разбитому окну. Но отчаянный вопль Ники, младшей сестры, заставил ее остановиться.

ОН оторвал Нике правую кисть, сжимавшую нож, и швырнул ее прямо к подолу красного платья, скрывавшего…

– Я ПРИШЕЛ К ТЕБЕ… Я ИСКАЛ ТЕБЯ…

АХ, МОЙ МИЛЫЙ АВГУСТИН, АВГУСТИН, АВГУСТИН… АХ, МОЙ МИЛЫЙ АВГУСТИН. ВСЕ ПРОШЛО… ВСЕ…

Детская песенка… словно открыли музыкальную шкатулку или поставили старую пластинку на проигрыватель.

– Я ИСКАЛ ТЕБЯ ВЕЗДЕ. Я ПРИШЕЛ ЗА ТОБОЙ. ПОКАЖИ МНЕ СЕБЯ…

Августа медленно, словно через силу, как будто что-то заставляло ее это сделать, подняла руку… пальцы ее вцепились в волосы и…

Светлый парик упал, обнажая лысину… мужскую лысину, которую так странно было видеть… И черты лица, когда-то вылепленного заново несколькими пластическими операциями в клинике по изменению пола, сразу погрубели, стали резкими… старыми и какими-то неживыми, искусственными.

– Отпусти сестру. Пожалуйста… ради всего, что…

Тело Ники ударилось о паркет. ОН отпустил Победительницу. ОН сломал ей шею.

– НЕТ!

Словно острый коготь рассек сумерки, а может, то было лезвие ритуального ножа. Алое платье скользнуло вниз, и стало видно тело… живот, бедра, покрытые шрамами бесчисленных операций, удалявших лишнее, наращивавших необходимое. Шрамы, успевшие зажить за эти долгие одиннадцать лет, сглаженные ежедневными втираниями антиколлоидных мазей и кремов, но все равно оставившие свой след, шрамы, которые так страшно было показать даже любовникам в постели – во избежание опасных, смертельно опасных вопросов…

ОН, явившийся за своим убийцей, искавший, нашедший его, зарычал как зверь, почуявший кровь… Теперь их разделяло всего несколько шагов, но… Катя все же сумела подняться. И ОН обернулся сначала к ней.

Пепеляев…

Да, это снова был он, хотя глаза его были слепы и черны, как две ямы. Катя не могла пошевелиться, только слышала, как стучат ее зубы…

Пепеляев протянул руку – та самая рука, когда-то державшая пистолет, тоже вся в шрамах, не оставившая отпечатков пальцев…

Пальцы коснулись Кати…

Невесомое касание, точно птица… тварь ночная во мраке задела крылом…