Прибыльный бизнес, между прочим! Глина и песок – все это бесплатно, главное, хороший карьер найти и местную власть подмазать. Капитальную стройку разворачивать не надо – привез к карьеру оборудование (печи, конвейер и т. д.), установил навес от дождя и снега, огородил территорию колючей проволокой, выкопал землянки для рабов, установил полевую кухню, теплые вагончики для охранников, отловил в городе кучку бомжей и гастарбайтеров и – вперед! Лепи себе кирпичи – и складывай в карманы прибыль. А выбывшие из строя из-за непосильной работы и скотских условий жизни рабы просто и незатейливо закапывались на дне выработанного карьера…

Единственный минус этих подмосковных заводиков – зимой они работать не могли, морозы не позволяли. Приходилось сворачивать лавочку до весны и переходить на поставку рабов для республик, то есть стран! – Кавказа.

Вот и этот заводик, затаившийся приблизительно километрах в ста от Москвы, дотягивал последние дни. У конвейера осталось совсем мало рабов – с наступлением холодов жить в землянках и работать на открытом воздухе могли только самые сильные и крепкие.

Хотя внешне о них этого сказать было бы нельзя.

Например, человек, к которому направились сейчас охранники, вообще непонятно каким образом удерживал свое исковерканное тело в вертикальном положении. Вернее, почти в вертикальном…

Его словно скрутили когда-то в жгут, вывернув ноги и руки самым невероятным образом, да так и оставили. И непонятно было – то ли это переломы неправильно срослись, то ли тело мужчины свело вечной судорогой.

В пользу последней версии свидетельствовало его лицо. Понять, как выглядит – или выглядел – этот несчастный на самом деле, было практически невозможно: мышцы лица чудовищно исказились, словно какой-то безумный кукольник, обкурившись травы, решил вылепить из глины свой личный глюк.

И вылепил. Утопив в складках щеки левый глаз, заставив вытаращиться правый, вытянув вперед нижнюю губу и втянув внутрь верхнюю…

Красавец, в общем, писаный. Особенно если ко всему вышеперечисленному добавить обритую наголо (чтобы вши раньше времени не загрызли) голову с отросшим «ежиком» грязно-серых волос. Вернее, волосы его скорее всего были черными, с проседью, но сейчас они выглядели порослью неопрятной плесени на покрытой шрамами голове.

Гришаня на цыпочках подкрался к складывавшему на поддон кирпичи бедолаге и резким движением руки выставил перед его глазами зеркало.

Увидев свое отражение, несчастный взвыл, отшатнулся, закрыл лицо скрюченными, похожими на клешни, руками и, упав на пол, забился в истерике, мыча что-то невразумительное.

Белобрысый, захлебываясь от восторга и регоча, отводил его руки-клешни от жуткого лица, вновь и вновь тыкал зеркало чуть ли в нос бедняге, глумливо выкрикивая:

– Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи – я ль на свете всех милее? А? Всех румяней и белее?

До тех пор, пока раб не заплакал, тихо и безнадежно.

– Ладно, хватит, – поморщился лысый, вовсе не разделявший веселья своего молодого напарника. – Хорош, говорю! И так народу мало осталось, а ты своими забавами еще одного из строя вывел!

– Ниче, щас я его подыму! – гыгыкнул Гришаня и лениво пнул скорчившегося в позе зародыша мужчину: – Эй, Немтырь, подъем! Хватит отдыхать, чучело! А то щас опять зеркало достану! Ну! Кому сказал!

И он ударил сильнее. Потом – еще круче врезал. Потом – со всей дури, азартно оскалившись.

Но продолжить развлечение парнишке не удалось – он огреб подзатыльник от напарника и, огрызаясь, вынужден был продолжить обход цеха.

Оставив на полу дрожавшую от боли и ужаса жертву.

Глава 2

Они снова и снова к нему приходили. Снова – страх и боль. Всегда только страх и боль. Иногда – сильные, очень, как сейчас, но обычно это была ровная, безнадежно-унылая трясина ставшего привычным кошмара.

Он ничего не помнил, кроме этого кошмара. Кто он такой, откуда, как его имя, есть ли у него семья, кем он был раньше – вообще ничего.

Отсчет его нынешней жизни пошел с медленного, мучительного всплывания на поверхность черной бездны, в которой он пребывал…

Он не знал, сколько времени пробыл в этом безвременье. И как туда попал. Просто свернувшееся в точку сознание вдруг вздрогнуло, словно услышав жалобный крик кого-то очень близкого, самого родного, самого любимого…

И точка сознания запульсировала в ответном крике. И начала расти, хотя это было невозможно. Так, во всяком случае, выла и рычала бездна: «Невозможно!» – сдавливая его сознание со всех сторон. Она не только давила, она еще и рвала когтями, и хлестала щупальцами, и грызла, грызла, грызла разум и сознание жертвы, выполняя приказ Хозяина.

И почти выполнила этот приказ, оставив от его разума жалкие ошметки…

Но только – почти. Потому что в каждом из обрывков сознания сохранилось общее ядро. Как в любой живой клетке. Из которых состоит любой организм.