Читаем Торнатрас полностью

Липучка обнюхала пинетку, прямо как какая-нибудь ищейка, потом вышла на тротуар, остановилась и потянула носом в сторону улицы. Потом обернулась и посмотрела на нас. Добежала до метро, снова посмотрела в нашу сторону, понюхала воздух, сделала еще два-три шага и остановилась, как будто в ожидании.

– Она идет по следу, – сказала Пульче.

– И хочет, чтобы мы пошли за ней, – сказала я.

– Возьмем велосипед. Может быть, путь будет неблизкий.

Липучка свернула с улицы в маленький проулок. Машин здесь почти не было, и Пульче с Коломбой могли катить на своем велосипеде прямо по проезжей части.

Пульче пригнулась к рулю и не уставала крутить педали, Коломба следила за дорогой:

– Осторожно, тут люк! Машина, держись правее! Притормози – бордюр.

Липучка то и дело останавливалась понюхать дерево или фундамент дома, проверяла, не отстали ли от нее подружки, и снова припускалась галопом. Они ехали уже почти час. Центр города остался позади, начинались совсем незнакомые кварталы.

Наконец кошка остановилась у дверей небольшого дома в средневековом стиле. Понюхала каменные ступени, растения в кадках, обернулась, мяукнула и коснулась дверей лапой, словно подтвердила: «Здесь».

На табличке рядом с колокольчиком было написано: «Монахини-сакраментки. Миссионерский Орден г. Мехтильды». Пока Пульче ставила велосипед у стены, Коломба позвонила в колокольчик. Внутри послышался звук шагов, потом дверь открылась и на пороге появилась молодая монахиня.

– Добрый вечер. Чем можем быть вам полезны?

Я молчала, не зная, что ответить. Пульче – тоже. Не могли же мы сказать: «Спросите у нашей кошки».

Монахиня смотрела на нас и ждала. Откуда-то изнутри здания послышался плач ребенка. Может быть, это был приют? Тогда я вспомнила о пинетке и вынула ее из кармана.

– Случайно не ваша?

Монахиня посмотрела на нее с недоумением.

– Не думаю… – начала она.

Но в этот момент Липучка подпрыгнула, выхватила пинетку у меня из руки и, держа ее в зубах, кинулась внутрь.

– Что тут делает кошка?! – воскликнула монахиня.

Она повернулась и, оставив входную дверь открытой, поспешила по коридору за Липучкой. Мы с Пульче – за ней.

Скоро мы вошли в большую комнату – дормиторий, как потом объяснила мне сестра Ахилла, – где вдоль стен стояло много кроватей. Три молодые сестры (с той, что нам открыла, – четверо) толпились вокруг колыбели.

– Брысь! Брысь, кошатина! Поди вон! Прочь! – заголосили они.

Ребенок перестал плакать. Липучка стояла у колыбели и, выгнув спину, шипела на монахинь.

– Ну хватит! – прикрикнула на нее Пульче. – Будь хорошей кошкой. – Она взяла ее на руки и прижала к себе.

Липучка вырывалась и царапалась. В тот момент из-за поднявшейся суеты мы не обратили внимания на красно-желтую тряпочку у нее в зубах. Монахини шелестели своими одеждами и говорили наперебой.

– Да что же это! – негодовала сестра Бландина (как их зовут, я узнала потом). – Кто мог впустить сюда эту наглую кошку? Бог знает, сколько на ней блох и микробов!

– Смотрите, чтобы она не оцарапала Тали!2 – кричала сестра Крочифисса.