Читаем Том 9. Ave Maria полностью

– Ну, ты оптимистка, – усмехнулась Александра. – Анечка, мы прилетим засветло? – обратилась она к внучке.

– Вряд ли, ба, на юге быстро темнеет. Но все решено, не беспокойся: нас встретят и доставят в отель. Выспимся, с утра посмотрим Карфаген, а потом нас повезут в санаторий на их знаменитую талассотерапию. Там мы и будем жить на берегу моря.

– Про нашу Родину тоже можно сказать, что она Карфаген, – вдруг заметила Ксения, – так что мы из Карфагена в Карфаген.

Зашелестело и заговорило по-английски бортовое радио. Командир корабля сообщал, что полет проходит на высоте девять тысяч метров и что до Африки еще полтора часа лета.

VII

С каждым годом все теснее обступают русскую церковь новые здания тунизийской столицы, обступают так напористо, что совсем на нет обрезали кусок земли, бывший еще совсем недавно ее двориком. Теперь церковь оказалась прямо на улице, у тротуара.

Раньше неподалеку от церкви в начале главной улицы города горел на солнце позолоченный конный памятник первому местному президенту Бургибе. Все на памятнике было позолочено лучшим образом – каждая шпора, каждая складка одежды, каждая черточка лица горделивого всадника, каждый миллиметр конской стати и конского достоинства в натуральную величину. Теперь памятник перенесли в другой район города, а на его месте водрузили стелу с часами. Для тех, кто не знает, что здесь было прежде, – это просто городские часы, показывающие точное местное время, а для тех, кто помнит золоченого всадника, намек на преходящесть всего земного.

Пальмы, что стоят вдоль проспекта, так подросли, что поднялись выше белых стен и сравнялись с голубым куполом церкви Воскресения Христова в Африке, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова на Нерли, которую навечно запомнила Мария Александровна с детских лет. И теперь в ее пустынной отшельнической старости Марии Александровне иногда снится та поездка в 1913 году, когда они с мамой и папа́ гостили у тетушки Полины в ее имении во Владимирской губернии. Снится, как плывет над полями, над рассеченными проблесками речки и окутанными в легчайший цветной туман лугами белая церковь с зеленым шатровым куполом, то ли плывет, то ли висит между землей и небом, между прошлым и будущим. А вода в речке Нерль совсем прозрачная, а берега песчаные и песок чистый, мелкий. Церковь стоит на низком берегу, а на другом, чуть более высоком, пасутся хорошо ухоженные пятнистые коровы. Вот ударили к обедне колокола в знаменитой церкви: негромко, звонко, чисто, – они все пошли молиться. Праздник большой – Троица. И на ступенях церкви, на паперти, и внутри храма разбросано много сорванной руками травы и полевых цветов, сладко пахнет травяным соком и увядающими цветами…

Обычно после такого сна старая графиня берет лупу и, чтобы всколыхнуть живое в душе, читает первую запись в чудом сохранившемся с тех времен маленьком дневнике – изящной книжице с переплетом, затянутым в дымно-розовый муар с темно-бордовым корешком. Чернила в те времена были очень стойкие, и плотная бумага впитала их достаточно глубоко, так что теперь, по прошествии десятилетий, первая запись цела и невредима:

«Мы ездили в церков Покрованонерли. было хорошо. Мама тетя Поля дядя Костя пели песни на гитари. Вода в речки теплая луга и каровы очен красивыя».

Весной каждую ночь сирокко наметает на широкие ступени церкви Воскресения Христова в Тунисе толстый слой желтоватой пыли, и каждое утро сторож Али тщательно сметает эту пыль со ступенек и паперти.

– Зачем, Али? – смеются знакомые прохожие. – За ночь опять наметет.

– Ничего, – отвечает Али, – утром я снова уберу. Так учили меня в легионе.

К старости Али стал очень гордиться тем, что когда-то служил в знаменитом Иностранном легионе. В последнее время он даже сменил свой гражданский голубой берет на зеленый. Достал из заветного кованого сундучка с пожитками и стал носить по будням зеленый берет легионера, а изредка белое кепи, предписанное в Иностранном легионе с 1983 года для ношения во дни особых событий. К старости у многих просыпается ребячливое желание иметь какой-то знак отличия как свидетельство не напрасно прожитой жизни[34].

Жизнь и судьба всему дают свое место и свой смысл, заранее никому не известный. Разве в день Троицы на заповедных берегах Нерли, когда молилась она, маленькая, вместе с отцом и матерью в той пахнущей душистыми травами чудо-церкви, разве могла Мария Александровна предположить, что будет она доживать свой долгий и такой мимолетный век в сухом и чистом полуподвале русской православной церкви в Тунисе, так похожей на знаменитую в России церковь Покрова-на-Нерли?

Доживать не из бедности, а с единственной целью и надеждой, чтобы не похоронили ее без обряда отпевания, чтобы закончился ее земной путь согласно православным канонам, почитаемым ею с младых ногтей.