Читаем Том 26, ч.3 полностью

Все товары могут быть сведены к труду, как к тому, что в них есть единого. Чего Рикардо не исследует, это — той специфической формы, в которой труд выявляет себя как единое в товарах. Поэтому он и не понимает денег. Поэтому превращение товаров в деньги выступает у него как нечто только формальное, не проникающее глубоко во внутреннюю суть капиталистического производства. Но одно он нам говорит: только потому, что труд есть единое в товарах, только потому, что все товары суть лишь выражения одного и того же единого начала, труда, только поэтому труд является их мерой. Он только потому является их мерой, что он есть субстанция товаров как стоимостей. Рикардо не проводит надлежащего различия между трудом, поскольку он представлен в потребительных стоимостях, и трудом, поскольку он представлен в меновой стоимости. Труд как основа стоимости не есть особый труд, не есть труд того или другого особого качества. У Рикардо всюду проходит смешение между трудом, поскольку он представлен в потребительной стоимости, и трудом, поскольку он представлен в меновой стоимости. Правда, последняя форма труда есть лишь взятая в абстрактном виде первая.

Под действительной стоимостью Рикардо понимает в вышеприведенном отрывке товар как воплощение определенного рабочего времени. Под относительной стоимостью — выражение содержащегося в товаре рабочего времени в потребительных стоимостях других товаров.

Так вот, обратимся к Бейли.

Бейли цепляется за ту форму, в которой меновая стоимость товара как товара выражает себя, выступает в явлении. В общей форме она выявляет себя тогда, когда выражена в потребительной стоимости такого третьего товара, в котором все другие товары тоже выражают свою стоимость и который служит деньгами, — т. е. в денежной цене товара. В особой форме она выявляет себя тогда, когда меновую стоимость какого-нибудь товара я выражаю в потребительной стоимости какого-нибудь другого товара, т. е. как цену в хлебе, цену в холсте и т. д. Фактически меновая стоимость товара выступает, выражает себя для других товаров всегда только в том количественном отношении, в котором они обмениваются. Отдельный товар как таковой не может выразить всеобщее рабочее время, или он может выразить его лишь в виде уравнения данного товара с таким товаром, который служит деньгами, — т. е. в виде денежной цены данного товара. Но тогда стоимость товара А всегда представлена в определенном количестве потребительной стоимости Д, товара, функционирующего как деньги.

Таково непосредственное явление. И за него-то и цепляется Бейли. Та наиболее поверхностная форма, в которой меновая стоимость проявляется как количественное отношение, в каком товары обмениваются друг на друга, и есть, по мнению Бейли, их стоимость. От поверхности идти дальше вглубь не дозволяется. Бейли забывает даже то простое соображение, что если у аршин холста = х фунтам соломы, то это равенство неодинаковых вещей, холста и соломы, делает их одинаковыми величинами. Это их бытие как чего-то одинакового должно ведь отличаться [823] от их бытия как соломы и холста. Они приравнены друг к другу не как солома и холст, а как эквиваленты. Поэтому одна сторона уравнения должна выражать ту же стоимость, что и другая. Стоимость соломы и холста, следовательно, не должна быть ни соломой, ни холстом, а должна быть чем-то общим для них обоих и вместе с тем отличным от них как соломы и холста. Что это такое? На это Бейли не дает никакого ответа. Вместо этого он перебирает все категории политической экономии, чтобы все время повторять монотонное причитание, что стоимость есть меновое отношение товаров и поэтому не есть что-то отличное от этого отношения.

«Если стоимость какого-нибудь предмета есть его покупательная способность, то должно существовать что-нибудь для покупки. Следовательно, стоимость не обозначает ничего положительного или внутренне присущего предмету, а обозначает только то отношение, в каком находятся друг к другу два предмета как обмениваемые товары» («A Critical Dissertation», стр. 4–5).